Истории, пахнущие дождём

Три дня Алексей не ходил к крайнему дому. Вставал в пять, шёл на ферму, работал до темноты. Возвращался, ужинал молча, ложился. Потолок над кроватью был весь в трещинах, и он разглядывал их, пока не засыпал. Мать не упоминала тот разговор. Готовила, ставила тарелку, хлеб, чай. Но между ними стояла пустота, которая день ото дня становилась плотнее, будто невидимая стенка, через которую можно было передавать только посуду. На ферме он работал жёстко, до ломоты в плечах. Мишка посматривал, но молчал: видел по лицу, что лучше не трогать...

Ведро ударилось о стенку колодца, и Алексей обернулся. У сруба стояла женщина. Синий платок, узкие плечи, тёмная прядь на лбу. Она крутила ворот одной рукой, а второй придерживала мальчишку лет четырёх, который вцепился в подол юбки и глядел на Алексея не мигая. Апрель стоял сырой. От колодца тянуло холодом, земля вокруг сруба раскисла, и в колее блестела рыжая вода. Где-то за крышами каркала ворона, и звук этот был такой привычный, что Алексей почти не замечал его. А вот женщину у колодца заметил сразу...

К октябрю деревья пожелтели, потом заржавели, потом оголились. Яблоня на меже уронила последние яблоки, и их никто не подобрал. Они лежали в траве, чернели, размокали, и от них тянуло кислым, тяжёлым запахом. Лёшка вышел во двор в понедельник утром и увидел на снегу следы. Маленькие, в валенках, от калитки к забору и обратно. Тонины. Она приходила ночью. Стояла у забора. Потом ушла. Он присел на корточки. Снег был свежий, отпечатки – чёткие. У забора следы глубокие, утоптанные: стояла долго. Обратные шаги шире...

Год пролетел незаметно. Лёша и Тоня выросли, но забор между дворами остался прежним – такой же глухой, такой же высокий, такой же разделяющий. Всё рухнуло в один день из-за яблони. Не из-за любви, не из-за гордости и не из-за чьих-то принципов, а из-за корявой антоновки, которая стояла на меже сорок лет и никому не мешала. В сентябре, когда яблоки стали падать тяжело и гулко, Григорий Мальцев вышел утром во двор и увидел, что Иван Сурков подвязывает нижнюю ветку на свою сторону. Верёвка новая, крепкая, затянута аккуратно...

Яблоко ударило Лёшку в затылок. Мокрое, кривобокое, с дыркой от червяка. Он обернулся. Из-за забора торчала рыжая макушка и два прищуренных глаза. – Мальцев, лови подарочек! Тоня нырнула вниз, и за штакетником затрещали лопухи. Лёшке было восемь, Тоне семь, и это яблоко стало третьим за утро. Забор между Мальцевыми и Сурковыми стоял столько, сколько помнили оба двора. Нижние доски потемнели, разбухли от осенних дождей и пахли прелым деревом, если прижаться щекой. В одном месте, на уровне детских...

Утром Вера сидела на кухне и смотрела на свои руки. Загорелые, с мозолями от вёдер, совсем обычные руки. А решение, которое она приняла за ночь, было необычным. Она решила не остановиться. Не из упрямства. Не из любопытства. Из чего-то другого, чему не могла подобрать слова. Может, из-за того, как Марфа сжимала брошку в кулаке. Может, из-за Клавдии на крыльце, с белым лицом и надтреснутым голосом. Может, из-за девушки, которая ушла к колодцу тридцать пять лет назад, и за всё это время ни один человек не произнёс вслух то, что помнил...

В кухне пахло сушёной мятой и чем-то горьковатым, терпким. Пучки трав висели на гвоздях у печки, бросая мелкие тени на стены. На столе стояла кружка с остывшим чаем и лежала корка хлеба. А рядом, на чистой тряпице, как на блюдце, брошка: зелёная от патины, с пятью неровными лепестками. Марфа сидела на табурете у окна. Вера – супротив. Табурет скрипнул. – Расскажите мне про неё. Марфа не сразу начала. Трогала край тряпицы, разглаживала складку, и пальцы, сухие, скрюченные, двигались медленно, будто вспоминали что-то своё...

Дождя не было сорок дней. Вера считала невзначай. Просто каждое утро выходила на крыльцо, смотрела на небо, и небо было одинаковое: белое, пустое, выцветшее. Ни облака, ни ветра. Земля в огороде потрескалась, стала похожа на старую глиняную миску, которую уронили и не склеили. В июле семьдесят пятого засуха легла на Сосновку и два соседних района. Колонка на перекрёстке работала до полудня, потом кашляла ржавчиной и замолкала. Коровы мычали с утра, трава на лугу стояла жёлтая, хрустела под ногами, как старая газета...

Тоня узнала накануне, что где-то в Вязьме живёт женщина по имени Варвара, которая десять лет искала потерянную на войне дочь. И что эта дочь, возможно, она сама. Она не спала всю ночь. Лежала за занавеской с открытыми глазами, слушала, как тикают часы на стене и как в печке оседают угли. Платок лежал рядом, на подушке, и в темноте казался не серым, а чёрным. За стеной ворочались родители. Скрипели пружины. Затихали. Снова скрипели. Тоже не спали. Утром Тоня вышла к столу первой. Поставила чайник, нарезала хлеб, достала вчерашнюю кашу...

Тоня жила у Петровых двенадцать лет и давно привыкла считать себя своей. А потом к сельпо подъехала попутная машина, и из неё вышел человек с фанерным чемоданчиком. Он добрался до Петровых к следующему полудню. Тоня была в конторе. Матрёна во дворе развешивала бельё, простыни хлопали на октябрьском ветру. Пётр стоял на коленях у крыльца, менял рассохшуюся ступеньку, которая скрипела по ночам. Калитка открылась. Пётр поднял голову. У забора стоял мужчина лет сорока пяти, худой, в городском пальто, не по деревне, с фанерным чемоданчиком в руке...

Платок сидел криво, серый, с бурой каймой, и сползал ей на глаза. Девочка поправляла его обеими руками, снизу-вверх, привычным движением, будто делала это тысячу раз. Матрёна увидела её в районном детском пункте зимой сорок третьего. В комнате пахло сырой известкой, кислым бельём и ещё чем-то тяжёлым, казённым. На лавке у стены сидели трое детей. Мальчик лет восьми с забинтованным ухом ковырял щель в скамье. Девочка постарше смотрела в окно, хотя за окном была только стена соседнего здания. И вот эта, маленькая...

Ячейка D7 мигала красным. В Excel, в таблице расчётов, которую Елена открывала каждый день. Она поправила очки, щёлкнула мышкой и вбила число. Потом ещё одно и ещё. За окном офиса шёл дождь, мелкий, октябрьский, из тех, что не заканчиваются до вечера. Коллеги шуршали бумагами, кто-то хрустел печеньем у кулера. А Елена сидела перед монитором и думала о том, что если убрать из этого дня таблицы, останется только дождь. Ей сорок два. Десять лет в логистической компании, отдел финансовой отчётности, третий этаж, стол у окна...