Истории, Пахнущие Дождём

Рассвет вползал в деревню крадучись: сначала серым, потом розовым, потом золотым. Петухи орали как оглашённые, где-то скрипела калитка, мычала корова - начинался новый день, такой же как вчера, и такой же, как завтра. Катерина шла домой. Ноги гудели, глаза слипались, в голове было пусто и звонко, как в колодце, куда бросили камень и ждёшь, когда долетит до воды. Она не знала, что скажет матери. Не знала, что будет делать. Знала только одно: спать. Упасть и спать. А потом... а потом видно будет. Она толкнула калитку...

Катерина не спала всю ночь. Ворочалась на жёсткой лежанке, слушала, как дышат сёстры: Нюра ровно, по-взрослому, Люба во сне всхлипывала и звала мамку. Слышала, как мать вставала, как вздыхала, садясь на лавку, - долго, тяжело, будто мешки всю жизнь ворочала, а теперь и ворочать нечего, только память. Под утро забылась. И приснилась ей степь. Бескрайняя, жёлтая под синим небом. И она идёт по этой степи босиком, а трава мягкая, шёлковая, и ветер дует в лицо, и так легко, так вольно... - Катерина! Она открыла глаза...

Пыль стояла столбом - густая, мучнистая, она оседала на лицах, забивалась в ноздри, скрипела на зубах. Августовское солнце 1955 года жгло затылки, спины, руки - всё, до чего могло дотянуться. Бабы работали молча, только веялки скрипели да зерно сыпалось в закрома сухим, усталым шорохом. Катерина стояла у лотка, подставляя лицо этой пыльной круговерти, и думала о том, что через месяц будет так же, через год - так же, через десять лет - всё так же. Та же пыль. Те же бабы. Тот же скрип. И горизонт всё там же, ни на шаг не ближе...

Сквозь красную пелену боли пробивался звук. Низкий, тягучий, он вибрировал где-то в самой глубине, в костях, в крови. Григорий не слышал его ушами — он чувствовал его всем телом, каждой израненной клеткой. Глава 1 Глава 2 Глава 3 ...

Часовня стояла среди старых елей, как покойник на скамье: серая, гнилая, вся заросшая мхом до самого креста. Крест тот давно покосился, готовый рухнуть, но держался ещё, вцепившись ржавыми скобами в трухлявое дерево. Григорий остановился в десяти шагах, разглядывая это место. Солнце уже село, и в сумерках часовня казалась частью леса — такой же тёмной, такой же мёртвой. — Здесь заночуем, — сказал он, кивая в сторону развалюхи. Весняна дернула его за рукав. Замотала головой. Глаза её, и без того большие, расширились, как у напуганной лани...

Григорий вскочил, будто ошпаренный. Сердце колотилось где-то в горле, руки сами нащупали нож. Весняна трясла его за плечо и показывала в лес — туда, где между чёрных стволов мелькали тени. Лай. Совсем рядом. Собаки взяли след. — Твою мать... — выдохнул Григорий, хватая кресало и засовывая в мешок. — Бежим! Она не слышала, но поняла по лицу. Вскочила, прижимая узелок к груди. Григорий схватил её за руку, и они рванули через лес, ломая кусты, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, корни цепляли ноги, но он не останавливался...

Озеро лежало перед ними, как провал в преисподнюю. Чёрная вода, ряска зеленым саваном, и над всем этим — тяжелый сладковатый запах гнили. Тишина стояла такая, что Григорий слышал, как стучит кровь в висках. И вепрь. Огромный, с доброго быка, он стоял на берегу, по колено в воде, и смотрел прямо на них. Щетина на загривке дыбом, из-под верхней губы торчат клыки — желтые, кривые, в пол-локтя длиной. Глаза маленькие, злые, налитые кровью. Григорий медленно, очень медленно потянулся к ножу. Нож остался — маленький, засапожный, но против такой зверюги, что он? Тьфу...

Лес встретил их тишиной. Не той тишиной, что бывает в поле или в избе, когда все спят, — а мёртвой, гулкой, как в церкви после отпевания. Даже птицы не кричали. Даже ветер не шумел в кронах — только где-то глубоко под ногами чавкала вода, да изредка лопалась кора на старых деревьях. Григорий наклонился к ручью, плеснул в лицо водой, смывая чужую кровь. Засохшая корка поползла по щекам, обнажая свежие ссадины. Потом поднялся и пошёл за ней, спотыкаясь через каждые три шага. — Да стой ты! — прохрипел он, когда нога в очередной раз провалилась в мох по колено...

Лета 7078-го от сотворения мира, в год 1570-й от Рождества Христова, когда опричнина Ивана Грозного достигла самого своего черного часа, а Мёртвый Лес еще не знал, кого примет в свои объятия... Ночь упала на деревню чёрным крылом. Июнь 1570 года стоял тёплый, парной — болота дышали сыростью, мох под ногами пружинил, как перина, а в воздухе густо пахло цветущими травами. Но даже летняя благодать не могла заглушить страха, что поселился в людских сердцах. По всей Руси гуляла опричнина, жгла города,...

Здравствуйте, мои хорошие! Вы когда-нибудь мечтали о тёплом море, а просыпались под шум дождя? Вот и я сейчас на Кипре, но вместо лазурного солнца за окном — самая настоящая непогода. Дождь хлещет так, будто решил напомнить, где обычно живёт мой канал. Я сижу с чашкой кофе, слушаю, как капли барабанят по крыше, и вспоминаю московскую зиму. Там сейчас снег. А здесь — средиземноморская непогода. И знаете, в этом есть что-то родное. Какая бы погода ни была за окном, где бы мы ни находились, нас объединяют истории...

Утро было серое, туманное — такое бывает только в самом конце лета, когда осень уже дышит в спину, но тепло ещё держится, не хочет уходить. Глава 1 Глава 2 Клавдия не спала всю ночь. Сидела у окна, смотрела, как загорается заря, как выползает из оврагов туман, как деревня просыпается — лениво, нехотя, с петушиным криком и мычанием коров. Илья ушёл затемно. Не сказал ни слова — только посмотрел виновато и выскользнул за дверь. Клавдия знала куда — в сельсовет. Забирать свой дурацкий сигнал, каяться, объяснять, что ошибся...

Утро встретило Клавдию странным, непривычным чувством — будто она выспалась. По-настоящему, впервые за бог знает сколько лет. Тело было лёгким, голова ясной, и даже привычная ломота в пояснице куда-то ушла. Она вышла на крыльцо — и замерла. Калитка, старая, рассохшаяся, которая при каждом порыве ветра издавала такой скрип, будто ей душу резали, — висела тихо. Клавдия подошла, толкнула рукой — ни звука. Петли блестели свежим маслом, и на земле под ними темнели капли — кто-то смазывал, старательно, не жалея...