Прошла неделя. Август перевалил за середину, жара стояла невыносимая — даже куры прятались под крыльцо, раскрыв клювы. Груня и Илья встречались только на планёрках и в поле. Говорили сухо, сквозь зубы. Спорили до хрипоты. Но бабы видели больше, чем показывали.
На ферме, в прохладном сумраке коровника, где пахло навозом, парным молоком и дешёвым мылом, языки работали быстрее, чем сепаратор.
Полина Зуева — грузная, с красными от постоянной возни с отрубями руками — ловко цедила молоко в бидон. Рядом на скамейке сидела Зинаида, старуха с морщинистым, как печёное яблоко, лицом, и перебирала тряпки.
— Видела вчера? — начала Полина вполголоса, не прекращая работы. — Председательша наша с инженером у гаража стояли. До ночи, говорят.
— Кто говорит-то? — лениво отозвалась Зинаида. — Ты же и говоришь.
— А хоть бы и я! — Полина выпрямилась, вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Глаза у неё, когда на него смотрит... Не по-хозяйски, Зин. Мягко так... Я её двадцать лет знаю, никогда такой не была.
— А ты откуда знаешь, какая она? — Зинаида хмыкнула. — Может, и была, да ты не видела.
— Была, не была... — Полина понизила голос до шёпота. — А он красивый. Усы, китель, пахнет от него... как от иностранца. И приехал издалека. Она ж баба ещё не старая, сорок лет — не семьдесят. Засохнет ведь одна-то.
— А ты, Полюха, не завидуй, — строго сказала Зинаида. — У самой мужика нет, вот и бесишься.
— Я не завидую! Я за порядок боюсь! — Полина стукнула бидоном об пол. — Председательша с инженером крутит — это что ж такое? Авторитет подорвёт! Мужиков у нас нет, бабы на неё молятся, как на икону. А икона, выходит, тоже... с сердцем?
Зинаида замолчала. Помолчала и сказала тихо:
— А пусть бы и с сердцем. Надоело — всё работать, работать... Пожить бы ей по-бабьи.
— А колхоз? — не сдавалась Полина. — А план? Кто отвечать будет, если слух пойдёт?
— Ты и будешь отвечать — вдруг раздался голос от входа.
Полина и Зинаида обернулись. В дверях стояла Груня. Лицо её было спокойное, только скулы заострились и глаза сузились.
— Аграфена Савельевна... — Полина попятилась. — Мы это... ничего. Так, бабьи разговоры.
— Бабьи разговоры, — повторила Груня. Шагнула в полумрак коровника. Сапоги хлюпали по жиже. — Значит, кручу, говоришь? С инженером?
— Я не...
— Молчи. — Груня остановилась в двух шагах. — Слушай сюда, Зуева. Работать — работай. Молоко не проливай. А языком трепать — не здесь и не про меня. Поняла?
Полина кивнула мелко-мелко.
— Поняла? — повторила Груня.
— Поняла, Аграфена Савельевна...
— А раз поняла — получишь наряд на очистку навозных канав. Завтра с утра. Одна. Без помощников.
Полина побелела, но спорить не посмела.
Груня развернулась и вышла. На улице она остановилась, привалилась спиной к тёплому бревну стены. Сердце колотилось где-то в горле.
«Кручу... — подумала она. — А если и кручу? Вам-то что?»
Она знала, что Полина права. И от этого было ещё тошнее.
***
Ночью Груня не спала. Лежала на кровати, смотрела в потолок, слушала, как за окном сверчок надрывается. Днём грудь была перетянута бинтом — привычка с войны, чтобы не мешала работать. А ночью она снимала повязку, но без неё тело казалось чужим, непослушным, и сон долго не шёл.
Вспомнила Илью. Как он смотрел на неё вчера — не как на председателя, а... иначе. И как она сама отвела глаза первой.
«Глупая, — сказала она себе. — Старая, глупая баба. Ему тридцать восемь, он красивый, городской. А ты — с мозолями, с мешками под глазами. Чего он в тебе нашёл?»
И тут же одёрнула себя: «Ничего он не искал. Спорили — и всё».
Но сердце не слушалось.
Груня села на кровати, нашарила в темноте папиросу, закурила. Красный огонёк осветил её лицо на секунду: усталое, изрезанное морщинами, но ещё красивое той суровой степной красотой, которую не спрячешь за бинтами и платком.
«Забудь, — приказала она себе. — Завтра работа. И никаких бабьих глупостей».
Она потушила папиросу, легла и закрыла глаза. Но сон не шёл до самого утра.
***
Сенокос — это война. Тут не до дипломатии. Каждый час дорог: сено должно лечь под косилку вовремя, высохнуть, не попасть под дождь. Августовское небо ещё ясное, но к вечеру на горизонте уже копилась синева — далеко, но зловеще.
Груня вывела в поле три трактора. Два старых «Универсала» тащили косилки, третий — новенький «Беларусь», гордость МТС, — работал на подборе валков. Илья сам сел за рычаги — хотел показать, как надо.
И показал.
К полудню «Беларусь» начал чихать. Сначала редко, потом чаще. Дым повалил сизый, потом чёрный. Илья выругался, заглушил. Полез под капот.
— Что там? — крикнула Груня, подходя. Она тоже была в поле — рубашка мокрая, платок съехал, на щеке полоса мазута.
— Не знаю... — Илья вытер руки о ветошь. — Похоже, поршневая. Клинит.
— Клинит?! — Груня заглянула в мотор. Сердце ухнуло. — Это ж новый трактор! Как клинит?
— А так. Брак, может. Или масло плохое. — Илья глянул на небо. — Надо снимать головку блока. Здесь, в поле, не выйдет. Тягач нужен.
— Тягача нет, — отрезала Груня. — Два других трактора работают. Если их снимешь, сено пропадёт.
А если этот не починю, сено тоже пропадёт. Выбор, Аграфена Савельевна.
Она посмотрела на него. В глазах — бешенство, смешанное с чем-то ещё, похожим на отчаяние.
— Чини здесь, — сказала она глухо. — Я пришлю людей. И... привезу, что надо.
— Людей не надо. Мне нужен инструмент. И ещё... — Илья запнулся. — Еды. Я с утра не жрал.
Груня усмехнулась — не зло, а как-то по-бабьи, по-домашнему, чего он от неё не ожидал.
— Будет тебе еда, товарищ инженер. С голоду не помрёшь.
Она ушла. А через час вернулась сама — без людей, с кошёлкой в руке. Илья уже снял головку блока, копался во внутренностях, матерился сквозь зубы.
— Еда. — Груня поставила кошёлку на траву. — Картошка варёная, сало, хлеб, лук. И фляга с молоком.
— Спасибо, — буркнул Илья, не поднимая головы.
— Выпей сначала. И умойся. На тебе лица нет.
Он поднял глаза. Груня стояла над ним, заслоняя солнце. В свете степного полудня он вдруг разглядел её по-новому: не председателя, не «железную бабу», а женщину. Широкие скулы, губы сухие, обветренные, но красивые. И глаза... глаза не стальные, а серые, как вода в пасмурный день.
— А вы, Аграфена Савельевна, — сказал он тихо, — зачем сами пришли? Послали бы кого.
— Послать некого. — Она отвела взгляд. — Все в поле. Да и... не хотела я, чтобы про нас опять языки чесали.
Илья хмыкнул, взял кружку, отпил молока. Вытер рот рукавом.
— Слухи — они как сорняки. Не вырвешь.
— Это у вас в городе — не вырвешь. А у нас вырывали. Я вырывала, — жёстко сказала Груня. — Ешь давай. И работай. К ночи обещают грозу.
Она не ушла. Села на траву в отдалении, достала папиросу, закурила. Смотрела, как Илья ест: жадно, торопливо, не стесняясь.
***
К вечеру трактор так и не завёлся. Илья проклинал заводской брак, отсутствие запасных частей и собственную гордость, которая не позволила бросить всё к чёртовой матери.
Груня тоже осталась. Отправила тракториста с «Универсала» в деревню на подводе — предупредить, что задержится. Сама осталась. Потому что... ну, не объяснишь. Потому что нельзя бросать человека одного в степи. Даже если этот человек — чужак, который учит тебя жить.
Стемнело быстро. Степь затихла, только цикады стрекотали да где-то далеко брехала собака. Илья развёл костёр из сухих стеблей бурьяна и щепок, нашедшихся в кабине.
— Не починю сегодня, — сказал он, садясь у огня. — Завтра с утра продолжу. Головка блока треснула. Надо варить.
— Сваришь? — Груня протянула ему кружку с тёплым уже молоком.
— Сварю. Я на флоте и не такое чинил.
— На флоте... — Груня помолчала. — А где ты воевал?
— На Северном. Сторожевик. Контузило в сорок четвёртом. С тех пор левое ухо плохо слышит. — Он постучал по виску. — А ты? Говорят, медсестрой была?
Груня не ответила сразу. Смотрела в огонь, как в бездонный колодец.
— Была, — сказала наконец. — Санитарный поезд. Потом полевой госпиталь. Под Сталинградом... — Она запнулась. — Не надо про войну. Всё равно не расскажешь.
— Почему?
— Потому что... — Она подняла глаза. В них отражался костёр — два маленьких, дрожащих огня. — Потому что если начать, то не остановишься. А остановиться — как заново пережить.
Илья кивнул. Они молчали долго. Трещали сучья, звенела степь.
— Аграфена, — вдруг сказал он тихо. Не «Аграфена Савельевна» — просто Аграфена. — Зачем вы себя так?
— Как?
— А так... — Он кивнул на её руки, сложенные на коленях. — Бинты под рубашкой? Грудь перетянута? Вы что, себя за мужика маскируете?
Груня вздрогнула. Хотела огрызнуться, но не смогла.
— Не твоё дело, — выдавила.
— Моё. Потому что я вижу. — Он подвинулся ближе. — Ты не железная. Ты живая. И давно уже... жить хочешь? А не выживать.
— Я председатель, — сказала она глухо. — Я не имею права...
— Права на что? На то, чтобы бабой быть?
Он взял её руку — мозолистую, чёрную, шершавую. Пальцы его, инженерные, длинные, обхватили её пальцы.
— Посмотри на себя. Сколько тебе?
— Сорок.
— А выглядишь на все пятьдесят. От усталости. От того, что всё на себе тащишь. От того, что бинтами душу перетянула.
Груня дёрнула руку, но он не отпустил.
— Пусти.
— Не пущу.
— Пусти, кому говорю!
— А ты крикни, — усмехнулся Илья. — Крикни так, чтобы вся степь услышала. Пусть знают, что председательша... боится. Боится, что кто-то увидит в ней бабу.
Груня замолчала. Глаза её наполнились — чем? Слезами? Злостью? Она и сама не поняла.
— Ты чего пристал? — спросила шёпотом. — Чего тебе надо?
— А ты не знаешь?
Илья наклонился ближе. Пахло от него мазутом, дымом и тем самым одеколоном «Шипр» — сладковато-древесным, чужим, волнующим.
Груня замерла. Всё её тело напряглось, как перед дракой. Но драки не было.
— Ты красивая, — сказал Илья. — Слышишь? Красивая. И я смотрю на тебя не как на председателя. Как на бабу.
— Прекрати... — выдохнула она.
— А если не прекращу?
Он поцеловал её. Сначала осторожно, потом жёстче. Груня не ответила — не могла, не умела. Но и не оттолкнула.
А потом... потом она заплакала. Первый раз за десять лет. Не от боли, не от усталости — от того, что вдруг почувствовала себя живой. Женщиной. Не председательшей, не солдатом без погон, а просто Груней.
Илья обнял её, прижал к себе. Она уткнулась лицом ему в плечо, всхлипывала, дрожала. А он гладил её по голове, по жёстким волосам, выбившимся из-под платка.
— Ничего, — шептал он. — Ничего, Груня. Всё будет.
Ночь стояла тёплая, звёздная. Трактор чёрный, бездыханный, застыл в десятке метров. Костёр догорал.
А в степи, в двух километрах от них, тарахтела подвода. Тракторист Колька, тот самый, которого выгнали из МТС за пьянку, вёз запасное колесо для «Универсала» и видел в темноте два силуэта у костра. Один — высокий, в кителе. Второй — в гимнастёрке, с платком.
— Ну, Груня... — сказал он сам себе, зло усмехнувшись. — Ну, сударушка...
Он хлестнул лошадь и поехал дальше, в деревню. К сплетням. К беде.
***
На рассвете Груня проснулась от холода: костёр погас, а рядом никого не было.
Она села, натянула гимнастёрку — пуговицы расстёгнуты, бинт сбился. Голова тяжёлая, в висках стучит. Глаза красные, опухшие — следы ночных слёз. Стыд обжёг её, как кипятком.
— Тьфу ты, дура старая... — прошептала она, торопливо застёгиваясь. Пальцы не слушались, пуговицы лезли не в те петли.
Илья сидел на тракторе — на подножке, свесив ноги, и смотрел в сторону деревни. Китель накинут на плечи, рубаха расстёгнута, видна широкая грудь с редкими чёрными волосами. Он курил и, кажется, о чём-то думал — тяжело, невесело.
Услышал шаги — обернулся.
— Доброе утро, — сказал хрипло.
— Чего доброго? — Груня не смотрела на него. Подошла к кострищу, потыкала палкой угли — те уже не тлели. — Почему не разбудил?
— Ты спала. Я не хотел...
— Не хотел?! — Она резко повернулась. Глаза сухие, злые, но в глубине — растерянность, как у затравленного зверька. — А теперь что? В деревню поедем — все увидят. И ты... и я...
— Увидят что? — Илья спрыгнул с подножки, подошёл ближе. — Что два человека ночевали у трактора? Что я чинил, ты помогала?
— Не притворяйся. — Груня отступила на шаг. — Ты же не дурак. В деревне языки быстрее ветра. Скажут, председательша с инженером... — Она не договорила, махнула рукой.
— А ты что, боишься? — спросил он тихо.
— Боюсь! — выкрикнула она. — Боюсь, понял? Мне колхоз поднимать, меня бабы слушаются, мужики боятся. А если слух пойдёт, кто меня уважать будет? Скажут: «А, Грунька... она не только план выполняет, но и...»
— И что — «и»? — Илья шагнул ещё ближе. — И живёт, как человек? И любит, как баба? Грех это, по-твоему?
— Грех не грех, а порядок! — Она ткнула пальцем ему в грудь. — У нас не Ленинград, Шубин. У нас закон: или ты председатель, или ты баба. Вместе не бывает.
Илья посмотрел на её палец, потом в глаза.
— А если я не уеду? Если останусь?
— Останешься — и тебя съедят. — Жёстко. — Сплетнями. Доносами. И меня с тобой.
Она отвернулась, подошла к трактору, пнула колесо.
— Чини давай. И поедем. По отдельности. Я на подводе, ты на тракторе, если заведёшь. А вместе нас... не видели.
— А ночь? — спросил Илья в спину. — Ночь была?
— Не было никакой ночи. — Груня не обернулась. — Забудь.
Она пошла прочь, в степь, к дороге. Платок слетел, остался на траве — она не заметила, не подняла.
Илья стоял, смотрел ей вслед. Потом выругался длинно, по-матросски, и полез под капот.
***
К полудню трактор завёлся. Илья, чумазый, злой, доехал до деревни сам. Груня пришла пешком через час — сказала, что подвода сломалась. Никто не поверил, но промолчали.
Полина, чистившая навозные канавы по наряду, увидела Груню издалека. Платка нет, волосы растрёпаны, гимнастёрка мятая. И лицо... лицо у председательши было не злое. Растерянное. И Полина поняла — своё взяла.
Вечером, когда Груня зашла в контору, дед Егор уже сидел на крыльце.
— Груня, — окликнул он.
— Чего тебе?
— Ничего. — Он помолчал. — Только ты платок обронила. В степи.
Он протянул ей тряпицу — серую, в мелкий горошек, всю в пыли.
Груня взяла. Пальцы дрогнули.
— Спасибо, Егор.
— Не за что. — Он прикурил, пустил дым. — И ещё... ты это... осторожнее. Видел я, как Колька-тракторист вчера с поля ехал. Ночью. Не вовремя.
Груня побелела.
— Что видел?
— Не знаю. Но рожа у него была... довольная. — Дед Егор сплюнул. — Довольная, как у кота, который сметану сожрал.
Она вошла в правление, закрыла дверь. Стояла посреди комнаты, сжимая платок. Потом села за стол, уронила голову на руки.
— Дура, — прошептала она. — Какая же я дура...
За окном стемнело. Августовская ночь накрыла деревню — тёплая, тревожная, полная запаха высохшей травы и приближающейся беды.
Коней второй главы
............