Часть 5 — «Винсент. Человек, который стал солнцем»
Прочитать предыдущие части (1, 2, 3, 4) цикла в рубрике:
Любовь к кузине Кее
В то лето 1881 года в Эттене Винсент снова полюбил. Как и несколько лет назад в Лондоне, его чувство не встретило взаимности. Но если тогда он замкнулся и ушёл в религию, то теперь — восстал против всей семьи.
Казалось, ничто не предвещало бури. Винсент рисовал, делал успехи, строил планы. А потом в гости к семье приехала его кузина — Корнелия Адриана «Кее» Вос-Стрикер, дочь уважаемого теолога Йоханнеса Стриккера и тёти Виллемины, старшей сестры матери Винсента.
Недавно овдовевшая, Кее привезла с собой маленького сына Яна. Винсент, всегда жаждавший глубокой связи и семейного тепла, пылко и безрассудно влюбился в неё.
Он писал брату Тео в августе 1881 года:
«Этим летом я так сильно полюбил Кее Вос, что не мог найти для этого других слов, кроме как: "Я чувствую себя так, будто Кее Вос — самый близкий мне человек, а я — самый близкий ей". И я сказал эти слова ей».
Но Кее не разделяла его чувств и её ответ был сокрушительным: «Нет, никогда, никогда!» («Nee, nooit, nimmer!»). Слова, которые эхом отдавались в его сердце долгие месяцы.
Винсент не мог смириться. Для него, человека, который умел любить с такой же страстью, с какой брался за карандаш и Библию, этот отказ стал вызовом, а не приговором.
В письме брату Тео 7 сентября 1881 года он излил душу:
«Не кажется ли тебе удивительным, что существует любовь — настолько серьёзная и страстная, что её не может охладить даже множество "нет, никогда, никогда"? Мне кажется, это очень естественно и разумно.
Любовь — это нечто позитивное, сильное, такое реальное, что для любящего отречься от своего чувства так же невозможно, как наложить на себя руки…
Моя жизнь и моя любовь — одно целое».
Он сравнивал отказ Кее с куском льда, который можно растопить теплом своего сердца:
«Пока что я смотрю на это "никогда, нет, никогда" как на кусок льда, который я прижимаю к сердцу, чтобы растопить его… Кто решит, кто победит — холод этого куска льда или тепло моей жизни?»
«Если бы передо мной был айсберг из Гренландии или Новой Земли, не знаю, сколько метров высотой, толщиной и шириной, тогда было бы критическое положение, если бы кто-то стоял перед ним и хотел обнять этого ледяного колосса и прижать его к сердцу, чтобы растопить. Но, принимая во внимание, что я пока не заметил ледяного колосса таких размеров на своём морском пути, принимая во внимание, говорю я, что она не много метров высотой, толщиной и шириной, даже с её "нет, никогда, никогда" и всем прочим, и, если я правильно измерил, её можно обнять, я пока не могу оценить "бессмысленность" моего образа действий».
Семья была в ужасе. Родители Кее, дядя Йоханнес и тётя Виллемина, встали на сторону дочери. Винсента считали неуправляемым, его настойчивость называли «отвратительной». Но он отказывался отступать.
Кульминацией стала сцена в доме Стриккеров. Винсент требовал, чтобы ему позволили увидеть Кее. Услышав очередной отказ, он в порыве отчаяния протянул руку над пламенем керосиновой лампы и поклялся держать её там, пока ему не разрешат поговорить с кузиной. Дядя потушил огонь, спасая его руку от ожогов.
Этот шокирующий поступок окончательно восстановил семью против него.
Сам же Винсент, раненый и не понимающий, почему его чувства вызывают лишь ужас, писал Тео:
«Разве любить кого-то так сильно — это преступление?»
Кее уехала из Эттена и больше никогда не виделась с Винсентом. Но её образ остался с ним.
Спустя годы, уже в Арле, он напишет картину «Воспоминание о саде в Эттене», где изобразит двух женщин, идущих по цветущему саду — возможно, его мать и сестру, а возможно, призрачную тень той, чей отказ разбил ему сердце. Картина полна ностальгии и грусти, это не точное воспоминание, а эмоциональный сгусток, где яркие краски арльского лета странным образом смешались с тенью брабантского горя. Таким образом, боль неразделенной любви, как и всё в его жизни, со временем была претворена в искусство, найдя свой сложный и поэтичный отголосок на холсте.
«Это и останется раной, над которой я живу, но которая глубоко внутри и не может зажить», — напишет он Тео из Арле о Кее.
Отвергнутый семьёй и обществом, Винсент не выдержал этой боли. Последней каплей стала рождественская ссора с отцом. Вскоре он покинул Эттен и отправился в Гаагу — искать свой путь в искусстве и, возможно, исцеление.
Встреча с Син
После сокрушительного отказа Кее и семейного скандала в Эттене Винсент, полный гнева и отверженности, на Рождество 1881 года уехал в Гаагу.
«Я немедленно должен найти себе женщину, — говорил художник, имея в виду "доступных женщин", — иначе я замерзну и превращусь в камень».
Там он, вероятно, возобновил знакомство с Класиной Марией Хорник, известной как Син — уличной прост-кой, алкоголичкой, которая была на три года старше его (Син родилась в феврале 1850 года). В порыве бунта против условностей, смешанного с искренним желанием спасти и быть спасённым, Винсент потряс всех заявлением о намерении жениться на ней.
Син была живым воплощением всего отверженного обществом. Она была измучена жизнью, имела пятилетнюю дочь и была беременна.
В письме брату Тео Винсент описывал их встречу:
«Этой зимой я встретил беременную женщину, брошенную мужчиной, которая носила его ребёнка. Беременная женщина вынуждена была бродить по улицам, чтобы заработать на хлеб — ты догадываешься, как. Я взял эту женщину к себе в натурщицы и работал с ней всю зиму».
Её лицо носило следы тяжёлого труда, бедности и болезней. Но именно эта израненность, эти морщины притягивали Винсента с той же силой, с какой других мужчин привлекала юная красота. Он видел в них подлинность, следы битвы за существование, которую он так почитал. В её зависимости от него он находил болезненное утешение: «Эта женщина привязана ко мне, как ручная голубка!» — писал он Тео, видя в этом доказательство своей нужности.
Жизнь с Син в Гааге
В январе 1882 года они поселились в бедном районе на окраине Гааги, где жизнь была относительно недорогой. Винсент, финансово полностью зависевший от брата, пытался построить некое подобие семьи.
В письме Тео он признавался:
«Я испытываю к ней не то страстное чувство, которое я питал в прошлом году к Кее; но такая любовь, какой я люблю Син, — это единственное, на что я способен после разочарования в своей первой страсти».
Он много рисовал Син, создавая пронзительные образы, лишённые всякой идеализации. Самый знаменитый рисунок этого периода — «Скорбь» («Sorrow»), созданный 10 апреля 1882 года. На нём изображена обнажённая, истощённая Син.
Винсент писал, что хотел показать фигуру, «похожую на корень, что льнёт к земле, чтобы выжить».
Внизу рисунка он вывел фразу по-французски: «Comment se fait-il qu'il y ait sur la terre une femme seule, délaissée?» — «Как может быть на земле женщина одинокая, покинутая?».
Эти слова, взятые из книги Жюля Мишле «Женщина», стали не просто подписью, а криком сердца самого художника.
Винсент сознательно сравнивал Син с корнями деревьев — символом борьбы за жизнь. В письме о рисунке «Корни» он объяснял: «Я хотел выразить нечто от жизненной борьбы — и в той белой, стройной женской фигуре, и в этих узловатых чёрных корнях с их сучками». Для него Син была не просто натурщицей, а живым воплощением этой борьбы — за существование, за тепло, за право быть нужной.
В письме от июля 1882 года он добавлял:
«Я хочу делать рисунки, которые будут трогать людей. "Скорбь" — это маленькое начало... здесь есть хотя бы что-то, исходящее непосредственно из моего собственного сердца».
Их совместная жизнь была отчаянной борьбой с нищетой, болезнями, алкоголизмом и давлением со стороны её собственной циничной матери, которая рассматривала Винсента лишь как источник дохода. Син заразила Винсента болезнью о которой не принято говорить, и ему пришлось три недели провести в больнице на лечении. Винсент, однако, не держал на неё зла, считая, что женщины терпят и не такую боль при родах.
Проблемы с законом и психиатрическая больница
Слухи о жизни Винсента с падшей женщиной быстро дошли до его семьи. Особенно возмутился мистер Терстег, его бывший начальник в гаагской галерее Goupil.
(!)Терстег был важной фигурой в жизни Винсента — он купил некоторые из его первых рисунков, но позже, как и многие, отвернулся от художника.
Разразился грандиозный скандал. Отец, Теодор ван Гог, был в ужасе и, опасаясь за репутацию семьи и рассудок сына, всерьёз угрожал поместить его в психиатрическую лечебницу в Гееле. Это была не обычная больница, а психиатрическая колония, где большинство пациентов жили в условиях «под надзором» с относительной свободой.
Ван Гог хорошо помнил эту угрозу; спустя годы, оказавшись в больнице в Арле, он опасался, что его навсегда там оставят, и эти страхи подкреплялись воспоминаниями об угрозах отца.
Первоначальный порыв Винсента жениться под давлением реальности стал угасать. Прожив с Син около года, он стал видеть её истинное лицо — не столько жертвы, сколько человека, сломленного и опустившегося, на которого губительно влияла родная мать. Именно мать Син когда-то толкнула её на панель и теперь паразитировала на деньгах, которые Винсент получал от Тео. В своих письмах Винсент стал называть Син «капризной», «вспыльчивой» и «сварливой».
Напряжение нарастало.
Разрыв
Решающее давление оказал Тео. Он, регулярно высылавший брату 150 франков в месяц — огромную сумму для того времени — был в ярости от того, что вынужден содержать не только Винсента, но и всю его «семью»: Син, её ребёнка и её мать. Тео настаивал: Винсент должен бросить Син и всецело посвятить себя искусству, иначе финансовая поддержка будет прекращена.
Между долгом, жалостью, реальностью и призванием Винсент разрывался. В письмах тех месяцев — отчаянных, противоречивых — он то клялся в верности Син, то с горечью признавал, что их союз обречён.
В письме начала сентября 1883 года, написанном вскоре после мучительного разговора с Син, он описывал брату свои чувства:
«Я разговаривал с женщиной, как писал тебе, — мы почувствовали, что будущее закрыто для того, чтобы нам оставаться вместе, да, мы сделали бы друг друга несчастными, и всё же мы оба чувствовали, как сильно мы привязаны друг к другу. И тогда я ушёл далеко, поговорить с природой».
Он пытался устроить её на работу, найти ей честный заработок, но все попытки разбивались о безразличие окружающих и нежелание самой Син менять свою жизнь.
В том же письме он добавлял:
«Когда я говорю, что мы расстаёмся как друзья — это правда. Но мы твёрдо решили расстаться, и с тех пор я обрёл больше покоя, чем думал, потому что то, что было с ней не так, было такого рода, что это стало бы для меня и для неё роковым, если бы мы связали себя друг с другом».
В сентябре 1883 года, после мучительных колебаний, он принял окончательное решение. Винсент разорвал отношения с Син. Он оставил ей почти все свои вещи и рисунки — всё, что мог, чтобы облегчить её участь.
В письме от 5 сентября он писал: «Я отдал ей всё, что мог, чтобы ей было на что жить первое время». И уехал.
Син пошла провожать его на вокзал и долго смотрела вслед уходящему поезду.
Полный чувства вины и поражения, но также и странного освобождения, он покинул Гаагу. Этот болезненный опыт, как и многие другие в его жизни, стал не только раной, но и уроком.
Отныне Винсент понял: его единственной семьёй, его избранницей, его музой, его единственной и всепоглощающей страстью будет искусство. Только ему он мог отдаваться без остатка, не боясь предательства, не страшась отказа.
Он отправился в провинцию Дренте — в полное одиночество, лицом к лицу с суровой природой, чтобы там, среди торфяных болот и бескрайних небес, искать свой путь в живописи. Свое исцеление.
Жизнь в Дренте
Разорвав мучительные отношения с Син, поздним вечером 11 сентября 1883 года Винсент бежал от общества и собственных демонов на север Нидерландов, в суровую, малонаселённую провинцию Дренте.
Этот край был одним из самых бедных и заброшенных в стране: бескрайние торфяные болота (вены), ветхие хижины с крышами, поросшими мхом, и угрюмое, низкое небо. Внутри тамошних жилищ было «тёмно, как в пещере», и не было «перегородок, отделяющих стойло от жилого помещения» — скот и люди жили словно в неолитических хижинах, под одной крышей.
Унылый, аскетичный пейзаж идеально соответствовал его внутреннему состоянию — опустошённому, но жаждущему очищения.
Первые дни в Дренте были особенно тяжелы. После года жизни с женщиной и детьми одиночество стало почти невыносимым.
В одном из писем он признавался:
«Тео, когда я смотрю на бедную женщину, идущую через кустарник с ребёнком на руках и прижимающую его к груди, я не могу сдержать слёз. Я узнаю её в этой женщине, тем более что вижу ту же беззащитность».
Но постепенно суровая природа Дренте начала его исцелять. Уже через несколько дней после прибытия, 24 сентября 1883 года, он писал Тео с растущим восторгом:
«На прошлой неделе я забрался подальше в торфяные болота — вид был потрясающий. Мне кажется, здесь становится все красивее, и я намерен остаться в этих краях. Здесь так красиво, что для того, чтобы это передать, потребуется гораздо больше времени на изучение, и только очень тщательная работа может дать точное представление о том, как все устроено в этом серьезном, сдержанном мире.
Я видел великолепные фигуры, но, повторюсь, к пейзажу, в котором столько благородства, достоинства и величия, нужно подходить вдумчиво, терпеливо и методично. Поэтому я должен взяться за дело так, словно приехал сюда лишь мельком взглянуть на него. Но если все пойдет хорошо и нам повезет, то, само собой разумеется, я останусь здесь навсегда».
Взгляд художника преобразил эту мрачную реальность. Винсент начал находить в ней суровую, первобытную красоту.
«Чёрная, плоская, обширная, бескрайняя земля; голое небо такого изысканного цвета белой сирени… Земля от этого кажется ещё чернее, совсем как сажа — и повсюду печальный кустарник и вечно гниющий торф», — описывал он увиденное брату.
Он писал Тео длинные, философские письма, полные размышлений о жизни, искусстве и своём месте в мире. В письме от 7 октября 1883 года он описывал увиденное с почти мистической пронзительностью:
«Вчера я рисовал гнилые дубовые корни, так называемые торфяные стволы — дубы, которые, возможно, целое столетие были погребены под торфом, над которым образовался новый торф. При выкапывании эти торфяные стволы выходят на свет… Эти корни лежали в луже в чёрной грязи. Некоторые, чёрные, лежали в воде, отражаясь в ней, другие, выбеленные, — на чёрной равнине. Мимо проходила белая тропинка, за ней — ещё больше торфа, сажево-чёрного. А над всем этим — бурное небо. Эта лужа в грязи с этими гнилыми корнями была абсолютно меланхоличной и драматичной — как Рёйсдал, как Жюль Дюпре».
Он запечатлел эти сцены в рисунке, который приложил к письму, и добавил:
«Здесь часто встречаются любопытные противопоставления чёрного и белого. Например, канал с белыми песчаными берегами, прорезающий сажево-чёрную равнину».
Его работы этого периода — графические и живописные этюды, запечатлевшие бесконечные плоские горизонты, одинокие фигуры сборщиков торфа, согнувшиеся под тяжестью труда, и хрупкие хижины под огромным, динамичным небом. Среди самых известных произведений этого времени — «Торфяная баржа», «Две женщины в торфянике» и «Подъёмный мост в Ньив-Амстердаме».
Всего за три месяца, проведённых в Дренте, до нас дошло около тридцати его этюдов — немного для такого неистового труженика, но среди них есть настоящие шедевры.
Особенно значимой стала для него поездка в деревню Звелоо в начале ноября. Он отправился туда в три часа утра в открытой телеге, чтобы успеть к рассвету. Позже он описывал увиденное брату как «финал симфонии, которую я слышал».
В конце октября 1883 года он писал Тео о своих поисках:
«Я сижу всё ещё над этим крестьянином, сжигающим сорняки, и добился в тональном отношении лучшего результата, чем раньше, — так, что это больше передаёт величие равнины и наступление вечера, и костёр — единственное светлое пятно с небольшим дымом. Я каждый вечер выходил на улицу, чтобы наблюдать за этим».
Винсент прожил здесь всего около трёх месяцев, но этот период стал для него творческим затворничеством, временем концентрации на связи между человеком, трудом и стихией.
«Посади себя в землю Дренте, — писал он Тео, — и ты прорастешь».
В декабре 1883 года, когда одиночество и наступающие холода заставили его покинуть Дренте, он признавался брату:
«Дренте великолепен, но оставаться здесь зависит от многих вещей — зависит от того, есть ли у тебя на это деньги, зависит от того, можешь ли ты вынести одиночество».
Материальные трудности тоже давали о себе знать. Деньги, которые он получал от Тео, уходили в основном на уплату долгов, сделанных в Гааге. «Ломоть деревенского хлеба и чашка кофе — вот и всё, чем я подкрепился в маленькой гостинице», — писал он, и это — на весь день.
Возвращение в родительский дом
Одиночество и сосредоточенность в Дренте были прерваны суровой прозой жизни. К декабрю 1883 года деньги, присланные Тео, закончились. Винсент писал брату с горькой откровенностью:
«Ах, мой мальчик, как мне горько сознавать, что я стал для тебя слишком тяжким бременем и, вероятно, злоупотребляю твоей дружбой, принимая от тебя деньги на предприятие, которое, быть может, никогда не окупится! Все это стало для меня источником угрызений совести».
Он боялся заболеть и остаться без крова. И выхода не оставалось.
5 декабря 1883 года Винсент прибыл поездом из Нью-Амстердама в Нюэнен — деревню, где его отец служил пастором с 1882 года. Это было возвращение не блудного сына, а измученного, но не сломленного странника, вынужденного искать временный приют перед новой, решающей схваткой между прозой жизни и своим призванием.
Однако радушного приёма он не встретил. Уже 15 декабря 1883 года Винсент писал Тео о том, как остро чувствует свою неловкость в родительском доме:
«Есть такое же предубеждение против того, чтобы взять меня в дом, как если бы впустить большого лохматого пса. Он войдёт в комнату с мокрыми лапами — а потом, он такой лохматый. Он вечно будет путаться под ногами. И он так громко лает. Короче говоря, он грязное животное».
В том же письме он продолжал, с грустью добавляя:
«Но у животного есть человеческая история, и, хотя это пёс, человеческая душа, и притом с более тонкими чувствами, чем у обычной собаки».
И всё же родители разрешили ему остаться. Ему позволили оборудовать мастерскую — сначала в бывшей прачечной, а позже он снял отдельную студию у пономаря католической церкви.
Этот период — почти два года, с декабря 1883 по ноябрь 1885 года — станет одним из самых продуктивных в его раннем творчестве.
Именно здесь, в Нюэнене, будут созданы сотни рисунков и картин, в том числе знаменитые «Едоки картофеля». Здесь Винсент окончательно утвердится в своём выборе: он будет писать крестьян, ткачей, простых людей, чьи лица и руки хранят следы тяжёлого труда.
Та самая фраза «Посади себя в землю Дренте, — и ты прорастешь» окрасилась здешними оттенками.
Винсент вернулся на брабантскую землю, чтобы прорасти заново.
Продолжение следует…
До новых встреч!
p.s. если статья понравилась — не забудьте поставить « + » и подписаться на канал!