Часть 4 — «Винсент. Человек, который стал солнцем»
Прочитать предыдущие части (1, 2, 3) цикла в рубрике:
Попытка стать священником
Вернувшись в лоно семьи, Винсент с новой силой ухватился за идею стать священником, подобно отцу и деду — путь прямой, ясный и угодный семье.
В мае 1877 года он переехал в Амстердам, где под опекой дяди-адмирала Йоханнеса и дяди-теолога Яна Стриккера начал готовиться к вступительным экзаменам на теологический факультет университета. Это был долгий, шестилетний путь к сану, и первым камнем преткновения стали языки — латынь и греческий, которые Винсент позже назовёт «мёртвыми языками для бедняков».
Его наставником стал молодой учитель Мауриц Бенджамин Мендес да Коста — классический филолог, которого Винсент глубоко уважал. Позже он писал о нём брату:
«Мендес, без сомнения, замечательный человек, и я счастлив и благодарен за общение с ним».
Однако даже помощь такого талантливого педагога не могла скрыть главную проблему: у Винсента не было диплома старшей школы, которую он покинул, не завершив обучение.
Про школу подробнее:
Винсент занимался с фанатичным, но беспорядочным усердием. Дисциплина схоластического обучения была ему чужда и ненавистна. Он не мог заставить себя зубрить грамматические правила, его ум, жаждавший живого смысла и эмоции, восставал против сухой формы.
В письме Тео от 30 мая 1877 года он с предельной откровенностью описывал свои терзания:
«Когда я думаю о прошлом, когда я думаю о будущем, о почти непреодолимых препятствиях, о том, как много у меня будет тяжелой работы, к которой совершенно не лежит душа… когда я думаю о страданиях, о разочаровании, о страхе потерпеть неудачу и навлечь позор на себя, меня тоже посещает желание бросить все и уехать!»
Но тут же, в том же письме, он находил в себе силы продолжать:
«И все же я продолжаю идти к цели, но осторожно, в надежде, что мне удастся преодолеть все это».
Одним из немногих утешений в эти трудные месяцы стало для него чтение «Истории крестовых походов». В ноябре 1877 года он писал Тео:
«Это очень красивая маленькая книжка, я бы почти сказал, написанная с чувством Тейса Мариса — например, когда он пишет старый замок на скале с осенними лесами в сумерках, с черными полями на переднем плане, где крестьянин с белой лошадью пашет землю».
Богатый дядя Сент, который прежде неизменно помогал племяннику с трудоустройством, отвернулся от него, как только стало очевидно намерение Винсента стать священником. Винсент оказался в изоляции, его поддерживали лишь брат Тео да наставник Мендес.
Экзамены закончились провалом. После пятнадцати месяцев изнурительной подготовки Винсент оставил занятия в июле 1878 года, назвав это время «худшим в своей жизни». Он так и не смог заставить себя выучить то, что считал чуждым его душе.
Эта неудача стала для него ударом, но не сломила его. Отказавшись от пути академического богословия, Винсент решил искать другой — более прямой и, как ему казалось, более искренний способ служить Богу и людям.
Миссионерская деятельность в Боринаже
Не сдавшийся отец нашёл для сына обходной путь. Благодаря ходатайству преподобного Петерсона, с которым Винсент познакомился ещё в Брюсселе, он получил испытательный срок в качестве светского проповедника в бельгийском угледобывающем регионе Боринаж. Перед отъездом, полный надежд, он заглянул в географический справочник и прочитал, что Боринаж — это «счастливая маленькая территория», где живут радостные рудокопы, которые, спускаясь под землю, «вверяют себя Богу» и служат Господу.
Реальность оказалась леденящим душу контрастом. Боринаж предстал унылым, закопчённым адом: чёрные терриконы, убогие лачуги, воздух, пропитанный угольной пылью и отчаянием.
Винсент поселился в скромном домике в поселке Пти-Вам и начал свои обязанности: читал проповеди в бараке-часовне и, что важнее, обходил дома шахтёров, читая им Библию.
Именно эти визиты открыли ему глаза на немыслимую нищету, болезни, травматизм и духовную опустошённость людей, обречённых на каторжный труд.
В одном из писем брату он описывал увиденное:
«Рабочие тут, большей частью, изнурены лихорадкой, бледные и выглядят утомлёнными, выветренными и преждевременно состарившимися; женщины, в общем, вялые и отцветшие.
Кроме того, здесь много болезненных и прикованных к постели людей, истощённых, слабых и несчастных. В одном доме все больны лихорадкой, и у них мало или даже вовсе нет никакой помощи…
"Здесь больной ходит за больным и бедняк друг бедняку", — сказала одна из женщин этого дома».
Жизнь в Боринаже. Винсент хотел разделить с ними страдания
Теории оказалось мало.
Винсент решил, что истинный пастырь должен не учить с высоты, а жить жизнью своей паствы. Он начал буквально делиться всем: отдавал свою скудную пищу, раздавал одежду, деньги. Он сам голодал и мерз в своей каморке.
Видя эти ужасные условия жизни, непосильный, изнуряющий и отупляющий труд, Винсент проникся искренней любовью и уважением к выдерживающим эти тяжелые испытания людям. Он исключительно высоко оценивал их душевные и моральные качества, восхищался их рабочей сноровкой и рабочей гордостью.
Однажды, чтобы до конца понять их долю, он напросился спуститься в шахту. Это произошло в апреле 1879 года — он спустился в шахту Маркасс, одну из старейших и самых опасных в округе, на глубину более 700 метров. То, что он увидел, потрясло его до глубины души.
В письме Тео он описывал:
«Недавно я совершил очень интересную экспедицию, проведя шесть часов в шахте. Это была Маркасс — одна из старейших и самых опасных шахт в округе. У неё дурная репутация, потому что многие погибают в ней — при спуске или подъёме, от удушливых газов, взрывов рудничного газа, просачивания воды, обвалов…
Это мрачное место, и на первый взгляд всё вокруг выглядит мрачно и пустынно».
В письме от ноября 1878 года он добавлял, что многоуровневые ярусы шахты напоминают адский улей, где в кромешной тьме, в спертом воздухе, работают «жалкие черные фигурки». Рядом с мужчинами в невыносимых условиях работали женщины и даже дети.
Проверка и увольнение
Евангельский радикализм Винсента не мог быть принят церковным начальством. Примерно через шесть месяцев для проверки прибыл преподобный Рождье (французская фамилия которого, иронично, означает «Скала Господня»). Он увидел не представителя церкви, а грязного, нечёсаного, истощённого фанатика, живущего в нищете хуже той, которую должен был облегчать.
В глазах Рождье Винсент подавал «дурной пример», подрывая своим видом достоинство сана.
Рекомендация была однозначной: уволить.
В одном из писем того периода Винсент сам признавал:
«Углекопы крайне необразованны и невежественны, в большинстве случаев они просто неграмотны; но вместе с тем они сообразительны и ловки на своей тяжелой работе, отважны и откровенны по характеру…
Им свойственны инстинктивное недоверие и застарелая, глубокая ненависть к каждому, кто пробует смотреть на них свысока».
Но начальство не разделяло его восхищения шахтёрами. Винсент был слишком ревностным, слишком радикальным — и его миссионерство было прекращено.
Это был сокрушительный удар. Винсента отвергла Церковь — последний оплот, последняя институция, которой он доверял и которой отдал всего себя. Его постиг глубочайший экзистенциальный кризис: неудачи в любви, карьере, учёбе, а теперь и в вере.
Но именно здесь, в Боринаже, произошло нечто важное. Умирая как миссионер, Винсент начал рождаться как художник. Он начал делать наброски шахтёров, их жилищ, самой шахты. Он писал Тео:
«Если бы кто-нибудь попытался изобразить эти забои на холсте, это было бы чем-то новым, неслыханным или, вернее сказать, невиданным».
В поисках совета и поддержки Винсент также предпринял пеший переход в Корселе, чтобы встретиться со своим старым знакомым — пастором Авраамом ван дер Ваейен Питерсеном.
Питерсен был не просто священником, но и художником, который сам зарабатывал на жизнь живописью. Увидев рисунки Винсента, он не отверг их, а дал решающий совет: продолжать.
В письме брату Тео 5 августа 1879 года Винсент сообщал:
«Недавно я был в мастерской у пастора Питерсена, который пишет в манере Схефхаута и хорошо разбирается в искусстве. Он попросил у меня один из моих набросков — тип шахтера».
Это ободрение стало тем спасительным семенем, которое упало на подготовленную почву.
Рождение художника
В марте 1880 года в сильный мороз Винсент вновь решает отправится в путь.
Ему предстояло пройти почти восемьдесят километров из Кьема в Боринаже в город Курьер, где жил знаменитый художник Жюль Бретон — кумир его юности. Винсент надеялся встретиться с ним, показать свои рисунки, получить совет. В кармане у него было всего десять франков.
Позже он описывал это путешествие брату:
«Я предпринял это путешествие пешком… Я сказал себе: "Ты должен посмотреть Курьер"».
Но встреча не состоялась. Увидев студию Бретона, Винсент не решился войти — он был слишком беден, слишком неуверен в себе, слишком подавлен.
Однако само путешествие стало для него откровением. Он видел новые пейзажи, фермы с замшелыми соломенными крышами, фигуры крестьян за работой.
В письме Тео он описывал:
«Я видел ландшафт Курьера — стога, коричневую пашню… французское небо показалось мне значительно нежнее и прозрачнее, чем закопченное и туманное небо Боринажа.
Видел я также стаи ворон, ставшие знаменитыми после картин Добиньи и Милле. Впрочем, раньше всего следовало бы упомянуть характерные и живописные фигуры различных рабочих — землекопов, дровосеков, батраков на телегах и силуэт женщины в белом чепце».
Дорога была тяжёлой. Когда деньги кончились, Винсент ночевал под открытым небом: «один раз — в брошенной телеге, к утру совсем побелевшей от инея; другой раз — на куче хвороста; и в третий раз — в початом стогу сена».
Именно в этой крайней нищете, когда он вернулся в Боринаж «падая от усталости, со стертыми в кровь ногами», произошёл перелом.
Винсент писал Тео в письме, положившем конец долгому молчанию:
«Я почувствовал, как ко мне возвращается энергия, и сказал себе: я переживу это как-нибудь, я снова возьмусь за работу с моим карандашом, который я отбросил в моём глубоком унынии, и я буду рисовать снова, и с этого момента я почувствовал, что всё изменилось для меня».
Он больше не сомневался. Отныне его проповедью будет не слово, а рисунок. Его кафедрой — не церковь, а весь мир, который он будет учиться видеть и запечатлевать. Винсент решил ехать в Брюссель — учиться, работать, становиться художником.
В октябре 1880 года он покинул Боринаж. В своей котомке, помимо скудных пожитков, Винсент нёс папку с рисунками, сделанными здесь. Они были такими же, как и жизнь, которую изображали: грубыми, тёмными, неуклюжими, нацарапанными на клочках бумаги без всякой техники. На них были запечатлены сгорбленные фигуры шахтёров, их хижины, терриконы — например, рисунок «Угольная шахта в Боринаже» (1879), который сегодня хранится в Музее Ван Гога в Амстердаме.
Винсенту было уже двадцать семь лет — возраст, когда большинство обретают почву под ногами, а он был разбит, опустошён и без гроша в кармане.
Но впервые за долгие годы он точно знал, куда держит свой путь.
Обучение в Брюсселе
15 октября 1880 года Винсент писал брату Тео из Брюсселя:
«Как видишь, я пишу тебе из Брюсселя. Я счёл за благо переменить на время местожительство… Крохотная комнатушка, в которой я жил и которую ты видел в прошлом году, настолько тесна и так плохо освещена, что рисовать там совершенно невозможно».
Он поселился в маленьком пансионе на бульваре дю Миди, 72, платя 50 франков в месяц за комнату и кофе три раза в день. Его питание состояло в основном из чёрствого хлеба и картофеля — иногда он позволял себе обед в дешёвом ресторанчике.
Винсент приехал в Брюссель с твёрдым намерением учиться. Его подход был характерным: он не горел желанием поступать в официальную художественную академию, предпочитая путь одинокого самоучки.
В письме Тео в ноябре 1880 года он признавался:
«Мне не особенно приятна эта идея, но я думаю, что я должен… попытаться поступить в эту академию рисования. Обучение здесь бесплатное».
Его «университетом» стал самоучитель «Курс рисования» французского художника Шарля Барга — пособие, которое, как писал Винсент, «день за днём упражняет и укрепляет и мою руку, и мой ум».
Курс Барга был построен на методе механического копирования: сотни страниц с гравюрами, которые нужно было перерисовывать снова и снова — от простых геометрических фигур и гипсовых орнаментов до сложных анатомических зарисовок.
Позже Винсент объяснял Тео важность такой работы:
«Есть законы пропорции, света и тени, перспективы, которые нужно знать, чтобы вообще уметь рисовать. Без этих знаний всё останется бесплодной борьбой, и ты никогда не породишь ничего нового».
Это был монотонный, изнурительный труд, требующий железной дисциплины. «Эти вещи не так уж просты, — признавался он, — они требуют времени и, кроме того, немалого терпения». Но Винсента это не пугало — ему был знаком аскетизм. Он погрузился в эту работу с тем же фанатичным усердием, с каким когда-то переписывал Библию в Дордрехте.
Параллельно с Баргом Винсент изучал анатомию по руководству Цана. В том же ноябрьском письме он с гордостью сообщал Тео:
«На днях я сделал рисунок, который потребовал много труда, но я рад, что сделал его. А именно — пером нарисовал скелет, довольно большой, на пяти листах бумаги Ingres. Голову (скелет и мышцы), торс (скелет), руку спереди (скелет и мышцы), руку сзади, таз и ноги (скелет)».
Он рисовал Милле по фотографиям Брауна, делал копии с гравюр Гольбейна и других мастеров, чьи работы, по его словам, были «великолепны».
Винсент стал интуитивным копиистом: его рука училась через бесконечное повторение, а глаз — через анализ формы. Эти скучные упражнения заложили хоть какую-то техническую основу, которой ему так не хватало.
К концу января 1881 года Винсент уже мог похвастаться первыми успехами:
«Почти каждый день у меня новая модель — старый носильщик, или какой-нибудь рабочий, или мальчишка, которого я уговорил позировать. В следующее воскресенье ко мне, может быть, придут позировать один или два солдата.
Настроение у меня сейчас сильно поднялось…»
Жизнь в Эттене (до декабря 1881г)
В апреле 1881 года Винсент вернулся в родительский дом. К тому времени его отец получил новое назначение — он служил пастором в Эттене с 1875 года, и семья уже несколько лет жила здесь. Винсент поселился в пасторском доме, где родители выделили ему отдельную комнату под мастерскую.
Этот период стал для него одновременно отступлением и новой фазой интенсивной работы. С упорством неофита он продолжал свои художественные штудии, рисуя всё, что видел вокруг: бескрайние брабантские поля, крестьян за работой, скромные дома под огромным небом.
«Я надеюсь сделать как можно больше этюдов, — писал он брату, — ибо это семена, из которых позже вырастут рисунки».
В это время Винсент делал большие успехи в рисовании фигур. 30 апреля 1881 года он сообщал Тео о выставке акварелей в Брюсселе, которая его вдохновила. А в сентябре того же года с гордостью писал:
«Я научился измерять, видеть и искать общие очертания, так что, слава Богу, то, что раньше казалось мне совершенно невозможным, теперь постепенно становится возможным».
Он рисовал землекопов, сеятелей, крестьян с мотыгами, снова и снова возвращаясь к одним и тем же фигурам.
«Землекопов, сеятелей, пахарей, мужчин и женщин я должен теперь рисовать постоянно, — писал он. — Изучать и рисовать всё, что составляет часть жизни крестьянина».
Среди его натурщиков было и старое, корявое фруктовое дерево — местная легенда гласит, что в память о художнике его позже назовут «деревом-душегубом». Мрачноватая, но пронзительная метафора, отражающая и его суровую манеру рисунка того времени, и внутренние драмы, которые вскоре здесь развернутся.
Однако жизнь в отчем доме осложнялась не только творческими поисками, но и семейными неурядицами. Винсент всё больше расходился с отцом во взглядах на веру. Пастор Теодор ван Гог был строгим, властным человеком, который не оставлял без внимания ни одного прихожанина, пропустившего воскресную службу. Но Винсента это только раздражало.
Кульминацией стал декабрь 1881 года. Винсент отказался пойти в церковь на Рождество, и это привело к жестокой ссоре с отцом.
В письме брату он описывал тот день:
«Я был злее, чем когда-либо в своей жизни, и прямо сказал отцу, что нахожу всю систему этой религии не истинной, и именно потому, что слишком много размышлял об этих вещах в тяжёлый период своей жизни, я больше не хочу иметь с ними ничего общего и должен остерегаться их как чего-то рокового».
Спор закончился тем, что Винсент покинул родительский дом и отправился в Гаагу.
Но прежде чем уйти, он заложил основу: рисунки этого периода стали первыми шагами к той эмоциональной и тяжеловесной манере, которая позже расцветёт в знаменитых «Едоках картофеля».
Продолжение следует…
До новых встреч!
p.s. если статья понравилась — не забудьте поставить « + » и подписаться на канал!