Часть 3 — «Винсент. Человек, который стал солнцем»
Прочитать предыдущие части (1, 2) цикла в рубрике:
Переезд в Айлуорт: Путь пилигрима
Этот переход — сто пятьдесят километров, три дня пути, — не был для Винсента просто вынужденной мерой. Он стал переживанием глубокого религиозного символизма. В те годы Винсент зачитывался аллегорией Джона Буньяна «Путешествие пилигрима в Небесную страну» — книгой, где путь христианской души к спасению уподоблялся долгой и трудной дороге с препятствиями, искушениями и усталостью. И он видел в себе такого же смиренного странника, прокладывающего свой тернистый путь.
В письме брату Тео из Айлуорта в ноябре 1876 года Винсент писал: «Наша жизнь — это путь пилигрима». А несколькими месяцами ранее, в августе, он пересказывал Тео увиденную им картину Джорджа Боутона, которая стала для него зримым воплощением этой метафоры:
«К вечеру. Песчаная дорога ведёт через холмы к горе, на которой виден Святой город, освещённый заходящим солнцем. На дороге — пилигрим, идущий в город. Он уже устал и спрашивает женщину, стоящую на пути, имя которой "Скорбящая, но всегда радующаяся":
— Дорога всё время идёт в гору?
— Да, до самого конца.
— И путь займёт весь день?
— От утра до ночи, друг мой».
Винсент был этим пилигримом.
Его дорога — из Рамсгейта в Айлуорт, из коммерции в служение, из отчаяния в надежду — была лишь началом долгого восхождения.
Эта метафора пути, труда и изношенности станет для него центральной на всю жизнь. Именно поэтому в его будущем творчестве появится столько изображений старых, стоптанных башмаков. Для него это были не просто предметы — это были свидетели богоугодного труда, символы тяжёлого, но искреннего пути простого человека, паломника в мире скорби.
Одна из самых известных его картин — «Башмаки» (1886) — изображает именно такую пару: разношенную, заштопанную, покрытую грязью. Исследователи полагают, что Винсент намеренно надел купленные на блошином рынке рабочие башмаки и прошёл в них долгий путь под дождём, чтобы они обрели подлинность и "право" быть написанными.
Стоптанные башмаки говорили о преодолённых милях, о трудной дороге. И в этом Винсент видел высшую, почти святую поэзию. Каждая дыра, каждая заплатка, каждый сгиб кожи были для него не уродством, а свидетельством жизни, прожитой в труде и служении.
Позже, глядя на одну из картин Ван Гога с башмаками, немецкий философ Мартин Хайдеггер напишет:
«Из темной истоптанной утробы башмаков на нас глядит упорный труд шагающих по полю ног. В их грубой тяжести собралась цепкая выдержка медленной ходьбы по бесконечно длинным, всегда одинаковым бороздам, над которыми свистит резкий ветер».
Хайдеггер утверждал: когда вещь просто используют, она остаётся незаметной, слитой со своей функцией. Но художник, изображая её, вырывает из служебности, останавливает, заставляет нас смотреть. И тогда башмаки начинают говорить — о земле, о хлебе, о радости выживания и страхе перед нищетой.
Искусствовед Мейер Шапиро позже возразил Хайдеггеру: это не крестьянские башмаки, а башмаки самого Ван Гога, купленные на парижском блошином рынке. В искусстве, утверждал он, важна не абстрактная «сущность вещи», а личность художника, его боль и одиночество, которые он вложил в эту пару обуви.
Кому же верить? Возможно, ответ проще, чем кажется.
Ван Гог сам писал брату Тео из Нюэнена: «Землекопов, сеятелей, пахарей я должен теперь рисовать постоянно. Изучать и рисовать всё, что составляет часть жизни крестьянина».
Его башмаки — это не просто чья-то обувь. Это символ пути, труда, жизни, прожитой в борьбе. И в этом, наверное, и заключается главная истина, которую почувствовал Хайдеггер, глядя на эту картину.
Так пеший переход в Айлуорт стал для Винсента не просто географическим перемещением. Он стал обрядом посвящения — первым шагом на пути, который приведёт его от школы Стокса к проповедям в Айлуорте, от Библии — к кисти, от пилигрима — к художнику, который научится видеть в стоптанных башмаках святость простого труда.
Новая школа и преподобный Джонс
Положение в школе Стокса в Айлуорте оказалось немногим лучше, и Винсенту снова грозила безработица. Однако судьба, казалось, сделала милостивый жест.
Вскоре после прибытия он познакомился с преподобным Томасом Слейд-Джонсом — священником местной методистской церкви и директором более солидной школы для мальчиков на Твикенхем-роуд. В глазах Джонса религиозный пыл и искреннее рвение Винсента перевешивали его неопытность и эмоциональную неуравновешенность. Он разглядел в молодом голландце не просто учителя, а потенциального соратника в деле веры.
Джонс предложил Винсенту место в своей школе Holme Court — всего в нескольких домах от школы Стокса. Винсент с радостью согласился. Это была не просто смена работы — это было исполнение его заветной мечты.
Вскоре он писал брату Тео:
«Время может прийти, когда я с определённой меланхолией буду оглядываться на „тучные котлы Египта“, связанные с другими занятиями — то есть на большее жалованье и более высокое мирское уважение — это я предвижу. В домах, которые я буду посещать, если продолжу путь, который избрал, действительно есть „много хлеба“, но нет много денег.
И всё же я вижу свет вдали так ясно; если этот свет время от времени исчезает, это обычно моя собственная вина».
В школе Джонса Винсент поселился в комнате на втором этаже, над спальней мальчиков. Он украсил стены фотографическими портретами семьи и репродукциями картин трёх художников — Поля Делароша (Paul Delaroche), Альберта Анкера (Albert Anker) и Ари Шеффера (Ary Scheffer) — а по краям добавил собственноручно написанные библейские стихи.
Его комната стала кельей — местом, где вера и искусство впервые встретились под одной крышей.
Уточнения по художникам
Поль Деларош (1797–1856) — французский академический живописец, пользовавшийся огромной популярностью при жизни. Интересно, что позже, в 1885 году, Винсент пересмотрел своё восхищение Деларошем, назвав его в письме «не выдержавшим scrutiny» художником, который был «превознесён до небес» коммерцией Goupil. Однако в 1876 году, когда он украшал свою комнату, Деларош был для него одним из кумиров.
Альберт Анкер (1831–1910) — швейцарский художник, известный своими реалистичными изображениями крестьянской жизни и детей. Выбор Анкера очень показателен — он предвосхищает интерес Винсента к «простым людям» и деревенским сюжетам, который расцветёт позже.
Ари Шеффер (1795–1858) — голландско-французский художник-романтик, известный религиозными и литературными сюжетами. В письме из Лондона в начале 1874 года Винсент называет Шеффера среди художников, которые ему «очень-очень нравятся». Шеффер был особенно популярен в протестантских кругах за свои сентиментальные библейские сцены, что объясняет его привлекательность для Винсента в этот религиозный период.
Дни Ван Гога были наполнены до предела. По утрам он будил мальчиков и давал им уроки — и Библии, и других предметов. После полудня выполнял поручения Джонса, ездил в город, чтобы учить нескольких мальчиков, или занимался с детьми самого пастора. По вечерам, перед сном, он рассказывал ученикам истории — иногда они засыпали, не дослушав, измученные долгим днём. А после всех трудов Винсент садился за письма к семье или записывал свои мысли в книгу проповедей.
Но главное — Джонс позволил ему проповедовать. Винсент вёл воскресную школу в церкви Тернхэм-Грин, а 16 ноября 1876 года ему впервые доверили прочитать проповедь в самой церкви. В ноябре того же года он набросал для Тео рисунок этой церкви, назвав её «церковь мистера Джонса».
Он писал брату с детским восторгом:
«О, как я жду этого, старина, чтобы ходить здесь и там по Тернхэм-Грин, когда будет холодно».
И всё же, как бы ни был Винсент счастлив в новой роли, материальная независимость оставалась призрачной. Джонс платил ему, но этих денег едва хватало на жизнь.
В декабре 1876 года Винсент уехал в Голландию на Рождество. Это был не просто отпуск. Проведя время с семьей и обдумав свое будущее, он принял трудное решение: в Англию он больше не вернется. Этому способствовало и отсутствие стабильного заработка, и совет отца, пастора, который посчитал, что его сын достоин большего, чем быть просто помощником учителя. Винсент решил искать свой путь к служению на родине.
Однако эти несколько месяцев в Айлуорте стали для Винсента важнейшим этапом. Здесь он впервые попробовал себя в том, к чему стремился всем сердцем, — в служении Богу через слово. Здесь он понял, что может быть не просто учителем или проповедником, но тем, кто ведёт за собой. Этот опыт — проповедовать, утешать, быть рядом с теми, кто страдает — останется с ним навсегда.
И когда годы спустя Винсент возьмётся за кисть, он будет делать то же самое: говорить правду, смотреть в лица простых людей и видеть в них не внешнюю неприглядность, а внутренний свет.
Миссионерские планы
Работа у преподобного Джонса окончательно оформила новую, всепоглощающую мечту Винсента: он решил стать миссионером.
В начале июля 1876 года, всего через несколько дней после знакомства с Джонсом, Винсент писал брату Тео с пылкой убеждённостью:
«У меня сейчас такое настроение, когда кажется, что не существует никакого другого призвания на свете, кроме дела учителя или проповедника со всем, что с этим связано, как, например, звание миссионера.
Лондонское миссионерство – это, мне кажется, особенное дело: нужно ходить среди рабочих и бедняков, распространять слово божье и, когда приобретешь некоторый опыт, – беседовать с ними; разыскивать иностранцев, ищущих работы, и других лиц, находящихся в каком-либо затруднении, и стараться им помочь и т. д. и т. п.».
Его влечение к евангельскому служению было конкретным и буквальным — он жаждал не просто проповедовать с кафедры, а жить среди самых обездоленных, делить с ними кров и хлеб, нести им утешение Слова Божьего.
«Я говорю на разных языках, — добавлял он, — и особенно в Париже и Лондоне довольно много вращался среди людей бедного класса и иностранцев, да и сам я иностранец, — так что я бы годился на это».
Лондон с его чудовищными контрастами богатства и нищеты предоставлял для этого бесконечное поле деятельности. В лабиринтах бедных кварталов, среди рабочих доков и ветхих трущоб миссионер мог найти своё истинное призвание. Винсент видел себя не кабинетным теологом, а «рабочим на ниве Господней» — тем, кто не боится испачкать руки и спуститься в самые низы человеческого существования.
Единственное, что останавливало его, — возраст.
«Для этого надо быть, по крайней мере, двадцати четырёх лет, — с досадой писал он, — а мне, во всяком случае, до этого остается ещё целый год».
Но этот год он был готов ждать, готовиться, молиться — и служить там, где его готовы были принять.
Эта идея — стать миссионером, слугой Божьим среди беднейших из бедных — наполняла его жизнь суровым, но возвышенным смыслом. В том же письме он признавался:
«Эти несколько месяцев привязали меня так сильно к сфере, простирающейся от учителя до священника, как удовлетворениями, связанными с этими профессиями, так и терниями, которые меня укололи, что я уже не могу свернуть с этого пути.
Так что я должен идти дальше!».
Ван Гог действительно пошёл дальше. И хотя путь привёл его не к церковной кафедре, а к мольберту, этот миссионерский пыл никогда не покидал его — он лишь преобразился.
Позже, став художником, Винсент продолжит «ходить среди бедняков» — теперь уже с кистью и карандашом, запечатлевая их лица, их руки, их жизнь. Он останется миссионером до конца, но его проповедью станет не слово, а цвет и свет.
Первая проповедь
Кульминацией этого периода стала его первая официальная проповедь, произнесённая 29 октября 1876 года в методистской церкви в Ричмонде. Винсент готовился к этому моменту годами, фанатично изучая Библию.
В письме брату Тео, отправленном сразу после проповеди, он с восторгом писал:
«В прошлое воскресенье твой брат впервые проповедовал в доме Божьем… Прилагаю копию того, что я сказал — да будет это первым из многих плодов».
Темой своей проповеди он избрал слова, ставшие для него путеводными:
«Наша жизнь — это путь пилигрима; мы странники на земле, но мы не одни, ибо Отец наш с нами».
Он говорил о долгой и трудной дороге жизни, о страннике, идущем к вечному городу, о надежде, которая не умирает даже в самые тёмные часы. Винсент описывал брату и свою дорогу в Ричмонд в тот день — яркий осенний пейзаж, Темзу, отражающую золотые листья каштанов, красные крыши домов на холме, серый шпиль церкви над ними.
«Я чувствовал себя, — писал он, — словно человек, выходящий из тёмного подземелья на дневной свет, когда стоял на кафедре».
Однако результат, увы, не соответствовал силе его чувств. Проповедь получилась длинной, перегруженной пространными цитатами из Библии. В ней не хватало живой образности и эмоциональной связи с аудиторией — тех качеств, которые позже станут главной силой его живописи.
Даже сам Винсент, кажется, осознавал свои несовершенства как проповедника. В одной из проповедей того периода он извинялся перед прихожанами за свой английский:
«Я сказал собравшимся, что они услышат плохой английский, но что, когда я говорю, я думаю о человеке из притчи, который сказал: "Потерпи меня, и я отдам тебе всё". Бог поможет мне».
Несмотря на ораторскую неудачу, это событие было для него огромной внутренней вехой. Религиозные переживания этих лет не просто остались в его памяти — они впечатались в саму ткань его будущего творчества.
Страстное сострадание к униженным и оскорблённым, восприятие жизни как тернистого пути пилигрима, поиск высшего смысла в простом, изнурительном труде — всё это уйдёт из церковных стен, но расцветёт с невиданной силой на его холстах.
Его кисть станет его новой проповедью, а палитра — молитвой.
Возвращение домой и работа в Дордрехте
Рождество 1876 года Винсент встретил в родительском доме в Голландии. В Англию он уже не вернулся. В январе 1877 года, по протекции дяди Сента, он устроился продавцом в книжную лавку «Blussé & Van Braam» в Дордрехте — древнем портовом городе, раскинувшемся на острове среди рек. Владельцем был господин П.К. Браат, а магазин располагался в старинном патрицианском доме на Фоорстраат — одной из главных улиц города.
Винсент поселился в комнате с побеленными стенами в доме бакалейщика Рейкена в Толбругстаатйе, узком переулке неподалёку от магазина. В своей комнате он развесил гравюры на библейские сюжеты — «Христос-Утешитель» Ари Шеффера, две репродукции с картины Рембрандта «Пилигримы в Эммаусе» и другие.
Казалось бы, работа среди книг должна была сочетать две его страсти: любовь к печатному слову и необходимость заработка. Винсент действительно обожал книги, восхищался их материальностью и даже делал их наброски, запечатлевая корешки и стопки томов с почти благоговейной точностью. Однако как продавец он был безнадежен. Он превратил угол магазина в свою келью: сидя там в помятом цилиндре, он целиком погружался в чтение, игнорируя покупателей и коммерческую сторону дела. Для коллег и хозяина он был чудаком, витающим в облаках, человеком, чья душа явно была занята чем-то иным, далеким от мелкой торговли.
Языковые способности Винсента, отточенные в Англии и Франции, нашли себе неожиданное применение. Он задумал создать синхронный, четырёхъязычный перевод Библии. Вооружившись листами бумаги, он расчерчивал их на четыре вертикальных столбца. В первый столбец он вписывал голландский текст (свою родную речь и язык отцовской проповеди), во второй — немецкий (язык многих протестантских теологов), в третий — французский (язык культуры и памяти о Париже) и в четвёртый — английский (язык его утраченной идиллии и Диккенса).
Эта кропотливая, гигантская работа была для него не филологическим упражнением, а формой молитвы, мистическим слиянием со Словом. Переписывая и сопоставляя тексты, он искал не лингвистические тонкости, а абсолютный, очищенный от всех переводных наслоений, божественный смысл. Листы с этими столбцами, испещрённые его тщательным почерком, стали материальным свидетельством его духовных исканий — последней, отчаянной попыткой найти истину и успокоение в тексте, прежде чем окончательно перенести свой поиск на холст.
Работа продавцом давалась Винсенту с трудом. По вечерам он засиживался допоздна за религиозными книгами, а утром приходил на работу сонным и рассеянным. Хозяин лавки с недовольством ворчал: «Боже праведный! Этот парень снова стоит и переводит Библию». Наниматели всё чаще выражали недовольство: Винсент был совершенно бесполезен в торговле.
Но была в Дордрехте и светлая сторона. В феврале 1877 года город пережил сильное наводнение. В письме к Тео Винсент описывал эту картину с удивительной поэтичностью:
«На прошлой неделе у нас здесь было наводнение. Между двенадцатью и часом ночи, по дороге из магазина, я обошёл ещё раз церковь Гроотекерк: вязы, окружавшие её, раскачивались от сильного ветра, и луна, пробиваясь сквозь тучи, отражалась в каналах, которые к тому времени уже были наполнены до краёв. В 3 часа ночи мы все суетились у Рейкена, бакалейщика, у которого я живу, помогая перенести вещи из магазина наверх, потому что вода в доме поднялась на целый локоть».
А на закате того же дня, когда вода начала спадать, он добавил: «Видел бы ты закат тем вечером: мостовые отливали золотом, как на картинах Кейпа».
В свободное время Винсент бродил по городу в одиночестве, совершал долгие прогулки по острову, посещал церкви — французскую, лютеранскую, реформатскую. Его жизнь была почти отшельнической. Окружающие насмехались над «хмурым, угрюмым новичком» и его аскетическим образом жизни. Дочь хозяина магазина, мисс Браат, вспоминала: «Я никогда не думала, что в нём было что-то особенное. Честно говоря, я всегда считала его настоящим тупицей... И так как он по ночам всегда работал над своей Библией, отец говорил: "Этот парень никуда не годится, днём он всегда сонный..."»
Но те, кто видел в нём лишь странного чудака, не знали его доброго сердца.
Однажды, в конце месяца, когда в кармане оставалась всего одна монетка, Винсент стоял у дверей магазина. К нему подошла истощённая, дрожащая собака — кожа да кости, с тусклыми глазами, в которых застыла немая мольба. Винсент не мог пройти мимо. Он вытащил эту монетку — всё, что у него было до получки, — и купил на неё две булочки. Одну он съел сам, чтобы хоть как-то поддержать силы. А вторую, не раздумывая, протянул собаке. Та проглотила её с жадностью, словно не ела несколько дней.
Вернувшись к своим немногочисленным знакомым, Винсент с загадочной улыбкой спросил: «А вы знаете, что мне сказала эта собачка?» Друзья недоумённо пожали плечами. «Она сказала, что с удовольствием съела бы ещё две таких булочки». И, не сказав больше ни слова, он вернулся в лавку, потратил оставшиеся полмонетки на ещё две булочки и скормил их собаке.
В этом маленьком, почти незаметном поступке — вся суть Винсента. Он, у которого самого ничего не было, отдавал последнее тем, кто нуждался больше. Он видел боль и не мог пройти мимо. И эта способность — сострадать, жалеть, спасать — была для него не просто чертой характера. Она была призванием.
Однако, когда Винсент заговаривал о своём жизненном пути, в нём просыпалась совсем иная страсть. Он говорил хозяину: «Я хочу быть пастырем, как мой отец».
Браат встретил его признание со скептицизмом, заметив, что притязания его, в сущности, весьма скромны, но однажды сказал:
«Мой мальчик, если ты считаешь, что твой жизненный путь лежит в этом направлении, ты должен идти им, чего бы это ни стоило».
В Дордрехте Винсент прожил около двух месяцев — с начала февраля по конец марта 1877 года. Торговля книгами так и не стала его призванием. Религия, служение Богу — вот что по-настоящему пленяло его.
И в апреле 1877 года он принял новое решение, которое должно было привести его на шаг ближе к заветной цели.
Продолжение следует…
До новых встреч!
p.s. если статья понравилась — не забудьте поставить « + » и подписаться на канал!