Часть 2 — «Винсент. Человек, который стал солнцем»
Работа в Гааге
В июле 1869 года, в возрасте шестнадцати лет, судьба Винсента сделала свой первый официальный виток в сторону искусства.
Благодаря протекции дяди «Сента» (как в семье называли Винсента ван Гога-старшего) его приняли на работу в гаагский филиал компании «Goupil & Cie» — одной из ведущих художественно-торговых фирм Европы, имевшей отделения в Париже, Лондоне, Брюсселе и Берлине. Гаагской галереей руководил его дядя, что создавало для юноши особую атмосферу — сочетание семейного покровительства и строгих профессиональных требований.
Сначала его обязанности были скромными: упаковка гравюр и литографий, переписка, ведение документации. Жалованье составляло 50 гульденов в месяц. Но Винсент проявлял усердие и искренний интерес к делу. Благодаря ежедневному контакту с произведениями искусства он начал разбираться в живописи, посещал музеи Гааги, Амстердама и Брюсселя, знакомясь с работами Рембрандта, Вермеера и Франса Хальса.
Однако по-настоящему потрясло его не искусство старых мастеров, а то, что происходило в современной ему живописи прямо здесь, в Голландии.
В Гааге, где в те годы бурлила художественная жизнь, он впервые соприкоснулся с творчеством Жана-Франсуа Милле (Барбизонская школа) — художника, который станет его кумиром на всю жизнь. Особенно потрясла его картина «Сборщицы колосьев» (1857), запечатлевшая трёх крестьянок, согнувшихся под палящим солнцем, чтобы собрать остатки урожая на уже убранном поле. В этом полотне не было ни пафоса, ни идеализации — только суровая правда труда и невероятное достоинство простых людей.
Для Винсента Милле стал не просто художником, а «отцом Милле» — нравственным ориентиром, которому он оставался верен до конца своих дней .
В Гааге он также познакомился с работами Йозефа Исраэльса, одного из лидеров Гаагской школы — объединения художников, которое, вдохновляясь барбизонцами, обратилось к реалистическому изображению жизни простых рыбаков и крестьян. Исраэльс писал свои картины в приглушённой, «серой» гамме, но в каждой его фигуре чувствовалась душа. Винсент был потрясён.
Исраэльс стал для него идолом — живым примером того, как можно быть художником и оставаться человеком, видящим боль мира.
Именно Исраэльс, как считают исследователи, привил Винсенту привычку, которая позже станет для него жизненно важной: делать наброски всего, что видишь вокруг, чтобы спустя время вернуться к ним, оживить в памяти увиденные сцены и пережитые чувства.
Винсент всегда носил с собой карандаш и бумагу, фиксируя лица, позы, жесты — чтобы потом, в мастерской, превратить эти беглые штрихи в картины. Эта привычка, рождённая в Гааге под влиянием Исраэльса, останется с ним навсегда.
Влияние Гаагской школы на Винсента было огромным. Он восхищался не только Исраэльсом, но и Антоном Мауве (своим будущим учителем), Якобом Марисом и другими мастерами «серой школы» — как называли Гаагскую школу за её приглушённую, преимущественно серо-голубую палитру, столь точно передававшую атмосферу голландского пейзажа.
Их реализм, их внимание к жизни простых людей, их умение видеть поэзию в самом непритязательном — всё это легло в основу его раннего творчества.
Именно здесь, в Гааге, ещё будучи молодым торговцем картинами, Винсент начал формировать своё понимание того, каким должно быть настоящее искусство: искренним, человечным, обращённым к тем, кто трудится и страдает.
Вскоре его усердие и способности были замечены руководством компании «Goupil & Cie». Винсенту разрешили работать непосредственно в торговом зале, общаться с клиентами и постигать законы арт-рынка.
В семье существовала надежда, что со временем к нему присоединится младший брат Тео, который действительно в 1873 году также поступил на службу в брюссельский филиал Goupil. Братья начали активную переписку, которая позже станет бесценным источником сведений о жизни и мировоззрении художника.
В одном из первых писем Винсент писал Тео:
«Я ужасно рад, что отныне мы заняты одним и тем же делом и работаем в одной фирме; нам нужно почаще друг другу писать».
В мае 1873 года, когда Винсенту исполнилось двадцать лет, он получил повышение — перевод в Лондонское отделение Goupil. Непосредственным его начальником в Лондоне стал Чарльз Обах, управляющий галереей на Саутгемптон-стрит, 17 в Ковент-Гардене. Это был шаг вверх по карьерной лестнице, разрывавший голландскую идиллию и открывавший перед молодым человеком двери в огромный мир. Винсент с энтузиазмом воспринял новое назначение:
«Мои дела, если учесть обстоятельства, идут очень хорошо», — сообщал он брату.
Однако, как покажет время, именно в Лондоне начнётся постепенное охлаждение Винсента к коммерческой стороне искусства — процесс, который спустя три года завершится его увольнением из фирмы.
Но пока, летом 1873 года, он был полон надежд и ожиданий, не подозревая, что его путь в искусстве только начинается и примет совершенно иной, нежели предполагали дядя и начальники, оборот.
Переезд в Лондон и жизнь в Брикстоне
В мае 1873 года в Лондон прибыл двадцатилетний Винсент Ван Гог, направленный руководством фирмы «Goupil & Cie» на работу в отделение на Саутгемптон-стрит, 17 в Ковент-Гардене. Молодой, полный амбиций и открытый новым впечатлениям, он быстро выучил английский и с головой окунулся в столичную жизнь.
Винсент много гулял по городу, посещал музеи — особенно Национальную галерею на Трафальгарской площади, где любовался работами Джона Констебла и Уильяма Тёрнера, чьи пейзажи произвели на него глубокое впечатление.
Он бродил по набережной Темзы, делал наброски, ходил в парки и наслаждался атмосферой викторианского Лондона.
Первое жильё, которое он снял, оказалось слишком дорогим. В августе 1873 года, желая экономить, он нашёл новую комнату — в доме 87 по Хэкфорд-роуд в районе Брикстон, на южной окраине Лондона. Арендная плата составляла 12 шиллингов в месяц — чуть больше трети его жалованья. Дом представлял собой трёхэтажное террасное здание, построенное около 1840 года. На первом этаже хозяйка содержала небольшую школу для детей, а семья жила на втором. Винсент занял комнату на верхнем этаже, окнами выходившую на улицу.
Хозяйкой дома была Сара Урсула Лойер — вдова, которая вместе с дочерью Евгенией вела хозяйство. Здесь Винсент впервые за долгое время ощутил подобие семейного уюта.
«Я теперь имею комнату, о которой всегда мечтал, — без покатого потолка и без голубых обоев с зелёной каймой, — писал он брату Тео. — Я живу теперь в очень весёлой семье».
В свободное время Винсент сажал цветы в саду, делал наброски улицы и дома, много читал.
Он писал Тео в январе 1874 года:
«У меня здесь всё идёт хорошо, у меня замечательный дом, и мне доставляет огромное удовольствие наблюдать Лондон, английский образ жизни и самих англичан, а ещё у меня есть природа, искусство и поэзия, и если этого недостаточно, то чего же ещё желать?»
Но идиллия продлилась недолго. Винсент страстно и безнадежно влюбился в дочь хозяйки, Евгению (урождённую Лойер). Застенчивый и эмоционально неловкий, он целый год скрывал свои чувства, пока, наконец, не признался. Ответ был сокрушительным: Евгения была уже тайно обручена с предыдущим жильцом. Её решительный отказ поверг Винсента в пучину отчаяния, поколебав всё его мироощущение.
Именно в этот момент произошёл его первый серьёзный экзистенциальный поворот. Утратив земную любовь, он с неистовой страстью обратился к любви небесной. Винсент погрузился в чтение Библии, начал посещать многочисленные церковные службы и молитвенные собрания. Религиозный фанатизм, унаследованный от отца, но преломленный через его собственную пламенную, крайне эмоциональную натуру, стал для него единственным спасением и новой, всепоглощающей идеей.
В августе 1874 года, спустя год жизни на Хэкфорд-роуд, Винсент покинул дом Лойеров вместе с сестрой Анной, которая приехала совершенствовать английский. Они переехали в новое жильё на Кеннингтон-роуд. Мать Винсента в письме с облегчением заметила:
«Я рада, что его там больше нет, там было слишком много тайн и не было семьи, как у обычных людей».
Интересно, что этот дом был заново «открыт» для истории искусства спустя почти столетие. В 1971 году, во время забастовки почтальонов, местный житель и почтальон Пол Челкрафт, увлёкшись историей, взялся за изучение старых переписей населения. Используя адрес, указанный в письмах Винсента, и данные переписи 1871 года, он сумел точно идентифицировать дом Лойеров на Хэкфорд-роуд.
Вскоре после этого открытия журналист Кен Уилки, писавший статью о Ван Гоге и независимо проводивший собственное расследование, нанёс визит Кэтлин Мейнард — внучке Евгении Лойер — в её доме в Девоне. Разбирая старые семейные фотографии, он заметил пыльный, покрытый пятнами чая рисунок, лежавший на дне коробки. Кэтлин вспомнила слова своего отца: это нарисовал «один из бабушкиных квартирантов», и рисунок «лежал на чердаке, сколько я себя помню». Уилки понял, что держит в руках потенциальную работу Ван Гога. С разрешения хозяйки он отвёз рисунок в Амстердам, где доктор Ханс Яффе, авторитетный специалист по творчеству художника из Амстердамского университета, подтвердил подлинность.
В своём заключении Яффе написал:
«На основании топографических данных, происхождения рисунка и, особенно, стиля, в котором он выполнен… я, не колеблясь, признаю представленный мне рисунок работой Винсента Ван Гога его лондонского периода 1873–1874 годов».
Дом чудом пережил Вторую мировую войну: во время бомбардировок соседние дома (89, 91 и 93) были сильно повреждены и впоследствии снесены, а дом 87 уцелел.
Сегодня на его кирпичном фасаде красуется синяя мемориальная табличка, установленная в 1973 году — ровно через сто лет после того, как молодой Винсент впервые переступил его порог. Эта табличка — молчаливый свидетель счастливой, но краткой лондонской идиллии, которая, как позже напишет его невестка, была «самым счастливым годом его жизни».
В 2012 году дом был отреставрирован и сегодня открыт для посетителей как музей и пространство для художников-резидентов.
Работа в Лондоне и влияние Диккенса
Каждое утро, надев цилиндр — необходимый атрибут респектабельного молодого человека («you can’t be in London without one», писал он родителям), — Винсент отправлялся пешком на работу в офис Goupil в Ковент-Гардене.
Путь от Брикстона до Саутгемптон-стрит занимал у него 45 минут. Дорога пролегала через Вестминстерский мост, и вид на Темзу, как он признавался брату, приводил его в восторг.
Однако за фасадом викторианского благополучия он всё острее начинал видеть другую сторону Лондона.
В 1872 году, за год до приезда Винсента, вышла книга Гюстава Доре «London: A Pilgrimage» с гравюрами, запечатлевшими ужасающую нищету, грязь, трущобы, доступных женщин. Отсутствие канализации превращало улицы в зловонные потоки, что угнетало молодого голландца и наводило тоску, особенно в сочетании с вечным туманом.
Позже, уже став художником, он будет возвращаться к этим образам: находясь в лечебнице Сен-Реми, он создаст картину «Тюремный двор» (1890), вдохновлённую именно гравюрой Доре из того самого лондонского альбома.
Его главным проводником в понимании этой социальной несправедливости стал Чарльз Диккенс. Винсент зачитывался его романами, цитировал их в письмах к брату Тео. В более чем пятидесяти письмах он упоминает, рекомендует и подробно обсуждает Диккенса и его произведения.
Особенно он любил рождественские повести:
«Я нахожу всего Диккенса прекрасным, но эти две повести — я перечитывал их почти каждый год с детства, и они всегда кажутся мне новыми».
Диккенс научил его не просто видеть страдание, но со-страдать, вглядываться в судьбы «маленьких людей».
В письме 1883 года Винсент писал:
«Для меня английские рисовальщики — в искусстве то же, что Диккенс — в литературе. Это одно и то же чувство — благородное и здоровое, — и к нему всегда хочется возвращаться».
Диккенс умер 9 июня 1870 года — за три года до того, как Винсент ступил на британскую землю. В память о писателе художник Люк Филдс, работавший с Диккенсом над иллюстрациями к его последнему, оставшемуся незавершённым роману «Тайна Эдвина Друда», создал трогательную гравюру «Пустой стул» (The Empty Chair). Она была опубликована в рождественском номере журнала The Graphic в 1870 году и изображала кабинет Диккенса в Гэдсхилле с пустым стулом, отодвинутым от рабочего стола.
Винсент приобрёл эту гравюру (впоследствии он собрал все 212 выпусков The Graphic за 1870–1880 годы).
В письме к брату от 26 июля 1882 года он так описал историю её создания:
«„Эдвин Друд“ был последним произведением Диккенса, и Люк Филдс, сблизившийся с Диккенсом благодаря этим небольшим иллюстрациям, заходит в его комнату в день смерти — видит его пустой стул, стоящий там, — и так появился тот поразительный рисунок в одном из старых номеров The Graphic».
И заканчивает он это размышление пророческими словами:
«Пустые стулья — их много, будет ещё больше, и рано или поздно вместо Херкомера, Люка Филдса, Фрэнка Холла, Уильяма Смолла останутся только пустые стулья…»
Невозможно не провести параллель с двумя знаменитыми картинами, созданными Винсентом в Арле в 1888 году, — «Стул Винсента» и «Стул Гогена».
Образ одинокого, покинутого стула, говорящего об отсутствии человека больнее любых слов, навсегда запал ему в душу и стал одной из самых пронзительных и узнаваемых метафор в его собственном творчестве.
Однако пока, в Лондоне, до этих открытий было ещё далеко. Винсент продолжал работать в Goupil, но его душевный перелом, вызванный отказом Евгении, всё сильнее сказывался на его отношении к коммерческой стороне искусства.
На работе дела шли всё хуже. Его религиозный пыл и возросшая прямолинейность вступали в конфликт с коммерческой сутью галерейного бизнеса. Винсент начал открыто критиковать вкусы покупателей, презирая популярные салонные картины, и навязчиво предлагал приобретать серьёзные пейзажи или репродукции с произведений старых мастеров.
Такое поведение было неприемлемо. Чтобы сменить обстановку, руководство в конце 1874 года перевело его в парижский филиал на улицы Шоссе д’Антен.
Приезд Винсента в Париж
Винсент прибыл в Париж в переломный момент для мирового искусства. Всего несколькими месяцами ранее, весной 1874 года, «художники-бунтари», позже названные импрессионистами, провели свою скандальную первую выставку, которая шокировала публику и критиков.
В воздухе витала революция цвета и света.
Но Винсент был к ней глух и слеп. Его ум и сердце были полностью захвачены Библией и религиозными исканиями, пробудившимися еще в Лондоне. Он жил в параллельной реальности, где не было места художественным новшествам. Даже свои впечатления от музеев и салонов он теперь описывал брату Тео в религиозном ключе, а не как живописец.
В сентябре 1875 года он прямо писал брату:
«Чувство, даже тонкое чувство, к красоте природы — это не то же самое, что религиозное чувство, хотя я полагаю, что эти два чувства тесно связаны между собой. То же самое относится и к чувству искусства. Не поддавайся и ему слишком сильно».
Жизнь на Монмартре
Винсент снял маленькую комнатку на Монмартре, чье название в переводе с латыни означает «Гора мучеников» (Mons Martyrium). Название холма Винсент воспринимал буквально, чувствуя себя страдальцем за веру, отвергнутым любовью и миром.
В письме к Тео от 6 июля 1875 года он с восторгом описывает свое новое жилье:
«Я снял комнатку на Монмартре, которая понравилась бы тебе: маленькая, но выходит на садик, поросший плющом и девичьим виноградом».
Жизнь его стала аскетичной: целыми днями он работал в галерее, а вечерами предавался чтению Евангелия и долгим молитвам.
В Париже Винсент сблизился с молодым англичанином Гарри Гледуэллом, который стал его соседом по комнате.
«Каждый вечер мы отправляемся вместе домой, едим что-нибудь в моей комнате, а под конец вечера я читаю вслух, в большинстве случаев Библию. Собираемся ее прочесть всю», — писал он Тео 11 октября 1875 года.
Утром они завтракали в его комнате и в восемь отправлялись в галерею.
В письмах к брату Тео он даже советовал тому выбросить все книги, кроме Библии, считая всё остальное суетным и греховным. В письме от 9 сентября 1875 года он наставлял брата:
«Не читай больше Мишле и никаких других книг (кроме Библии) до тех пор, пока мы вновь не увидимся на Рождество... Я полагаю, что ты не пожалеешь, ты почувствуешь себя гораздо более свободным, когда начнешь придерживаться этого распорядка».
И добавлял: «Юность и молодость — суета».
Увольнение и новая работа
Ситуация усложнялась, накалялась и, наконец, достигла точки кипения. Религиозный пыл Винсента и его возросшая прямолинейность снова и снова вступали в прямой конфликт с коммерческой сутью галерейного бизнеса. В отличие от брата Тео, Винсент и прежде не мог похвастаться успехами на службе. В письме к Тео из Парижа он позже признавался, что «делал много такого, что, в известном смысле, было неправильно».
В канун Рождества 1875 года, не предупредив начальство, Винсент уехал в Голландию к семье, переехавшей в Эттен. Этот самовольный поступок стал последней каплей. Вернувшись в Париж в январе, он узнал, что уволен. Правда, увольнение было оформлено «по-джентльменски»: ему выплатили трёхмесячное жалованье, что давало время на поиск нового пути.
«Когда яблоко поспело, его срывает с ветки даже легкое дуновение ветра; так же получилось и тут: я действительно делал много такого, что, в известном смысле, было неправильно, и мало что могу возразить по этому поводу», — писал он Тео.
В апреле 1876 года, с согласия родителей, он устроился учителем и воспитателем в небольшой пансионат мистера Уильяма Стокса в Рамсгейте, приморском городке на юго-востоке Англии. Это была работа, далёкая и от искусства, и от коммерции, но хотя бы связанная со служением людям.
17 апреля 1876 года он писал Тео:
«Вчера в час дня я благополучно прибыл сюда. Одним из моих первых впечатлений было окно этой не очень большой школы, выходящее на море. Это интернат, в нем двадцать четыре мальчика в возрасте от десяти до четырнадцати лет. Вчера вечером и сегодня днем мы все вместе совершили прогулку на берег моря.
Прилагаю к письму веточку морских водорослей».
А чуть позже еще одно письмо:
«Писал ли я уже тебе о шторме, который недавно видел?
Море было желтоватым, особенно у берега; над горизонтом висела полоса света, а над нею масса громадных, темных, серых туч, и видно было, как из них полосой низвергается дождь. Ветер сметал в море пыль с белой тропинки в скалах и клонил к земле цветущие кусты боярышника и желтофиолей, которые растут на утесах.
Справа — поля молодой зеленой пшеницы, а вдали — город с его колокольнями, мельницами, шиферными кровлями, построенными в готическом стиле домами и гаванью, защищенной двумя уходящими в море дамбами. Он выглядит, как города, которые так часто гравировал Альбрехт Дюрер.
В прошлое воскресенье видел я также море. Правда, все было темным, серым, но горизонт начинал светлеть. Было еще очень рано, но уже пел жаворонок и соловьи в прибрежных садах. Вдали свет маяка, огни сторожевого судна.
В ту же ночь я смотрел на крыши домов, которые видны из окна моей комнаты, и на верхушки вязов, темневших в ночном небе. Над крышами — звезда, одна-единственная, но прекрасная, большая, приветливая».
В письме от 31 мая 1876 года Винсент описал свои обязанности:
«Прежде всего, начаткам французского — ведь кое-кто из них начинал с немецкого; кроме того, придется заниматься разными вещами, например, учить арифметике, проверять уроки, делать диктанты и т. д.»
Жизнь в школе была тяжелой.
«Я здесь занят довольно много, а буду еще больше», — признавался он.
И добавлял с грустью:
«В прошлую субботу вечером я вымыл с полдюжины молодых людей; это я сделал скорее не по обязанности, а по собственной охоте и потому что нужно было, чтобы мы вовремя со всем управились».
Описания школы, которые он оставил в письмах, полны суровой, почти диккенсовской правды о детской нужде: гнилые полы, разбитые окна, голодные мальчики, которых наказывали, оставляя без хлеба и чая. И всё же сам Винсент, глядя на всё это, писал брату с удивительным спокойствием:
«И тем не менее я охотно проведу здесь зиму, чтобы понять, что такое здешняя жизнь».
Несмотря на тяготы, он продолжал смотреть на мир глазами художника: из окна своего кабинета он сделал несколько небольших, но выразительных рисунков, запечатлев вид на крыши и сад.
Даже в самых неприглядных обстоятельствах рука тянулась к карандашу.
Положение школы было неустойчивым. Спустя два месяца мистер Стоукс решил перевести её в Айлуорт, другой пригород Лондона, и предложил Винсенту продолжить работу там.
Не имея денег на поезд, Винсент принял решение, характерное для его нового фанатичного настроя: он отправился в путь пешком — сто пятьдесят километров, три дня дороги.
Спустя всего несколько месяцев, в своей первой проповеди, он найдёт слова, которые точно опишут этот путь — и всю жизнь, что лежала впереди:
«Вся наша жизнь напоминает путешествие странника.
Однажды я увидел очень красивый вечерний пейзаж. В отдалении с правой стороны видны были холмы, голубые от вечернего тумана, а над холмами яркими красками блистал закат. Серые облака отливали серебром, золотом и багрянцем. Прямо передо мной располагалась долина, покрытая травой и опавшими желтыми листьями. Стояла осень. Через долину змеилась дорога, ведущая к расположенной очень далеко горе. А на вершине горы виднелся город, искрящийся в лучах заходящего солнца.
По дороге шел странник с посохом в руке».
Продолжение следует…
До новых встреч!
p.s. если статья понравилась — не забудьте поставить « + » и подписаться на канал!
Прочитать 1 часть цикла «Винсент. Человек, который стал солнцем» по ссылке: