Январские метели не шутили. Всю неделю после Нового года деревня жила в снежном плену, за ночь наметало такие сугробы, что к утру двери приходилось откапывать изнутри. Дороги не было ни в райцентр, ни в соседнюю деревню, и люди сидели по домам, экономили дрова и слушали, как ветер гудит в трубах.
Анна эти дни провела в школе, готовилась к учебе. Дома тоска сидеть. В клубе вся жизнь замерла. Вот и ходила в школу, перечитывала учебники, писала планы. Но мысли ее были не о том. Мысли ее были о Пашке Зыкове. О том, как он смотрел на нее в тот вечер, как покраснел при встрече, как сказал “Приходите в клуб”. И о том, что она не пришла. Потому что вдруг забоялась. Боялась своих чувств, боялась Клавдии, боялась сплетен, которые сразу же поползут по деревне “Училка с трактористом крутит, сыночка Клавдиного увела”. Сама себе не признавалась в этом. Шуре говорила, что в такую непогодь нечего в клубе делать. Кино не привозят. Хотя кто знает, может и на самом деле в такую непогодь клуб не работал.
Она не спала ночами, ворочалась, слушала, как Шура похрапывает за занавеской, и думала. Думала что делать? Сказать себе “нет” и забыть? Или позволить этому чувству расти, даже если оно может принести боль?
К Агафье она собралась в субботу, когда метель наконец утихла. Надела валенки, Шурину шубейку, повязала платок поплотнее и пошла, не с бедой, а просто так. Поговорить. Посоветоваться. Агафья мудрая, она знает жизнь. Может, и ей подскажет, как быть, когда сердце говорит одно, а разум другое.
Агафья встретила ее на пороге, хмурая, озабоченная.
- Хорошо, что пришла, как услышала меня. - сказала она вместо приветствия. - А то я одна не справлюсь.
- А что случилось? - спросила Анна, раздеваясь.
- Родник, - Агафья махнула рукой в сторону оврага. - Замело его совсем. Метели эти проклятые всю тропинку завалили, да и сам родник, говорят, не видно. А вода там живая. Людям многим помогает.
- А мы что можем? - спросила Анна.
— А то и можем, - Агафья уже натягивала полушубок, брала в руки лопату, старую, деревянную, с выщербленным черенком. - Расчистить. Пока все вовсе не смерзлось. Поможешь?
Анна не раздумывала. Только кивнула и вышла следом.
Дорога к роднику была тяжелой. Снег лежал по колено, а в низинах и по пояс. Анна увязала, вытаскивала ноги, дышала часто, и морозный воздух обжигал легкие. Агафья шла впереди, уверенно, будто знала каждую кочку, каждую ямку, она ходила этой тропой тысячи раз, но даже ей приходилось трудно.
- Давно уж не ходила, - сказала она, останавливаясь перевести дух. Как начало мести. Замело все.
Они дошли до места, где всегда спускались к роднику. Там ни следочка, все метель сравняла. Агафья долго не думала. Уселась прямо в снег и на своей шубе заскользила вниз. Анна за ней. Подумала, что хорошо бабы Шурину шубейку одела. И шаровары на валенки натянула. Как знала.
Они скатились в овраг и Анна увидела родник, вернее, то место, где он должен был быть. Снежный холм, большой, белый, и только по едва заметной впадине можно было догадаться, что под ним вода.
- Ну, - сказала Агафья, втыкая лопату в сугроб. - Начнем благословясь.
Они расчищали молча. Снег был тяжелым, забитый ветром, и лопата входила в него с трудом. Анна скоро устала, руки замерзли даже в рукавицах, спина заныла, но она не останавливалась. Смотрела на Агафью, на то, как та работает не спеша, размеренно, будто всю жизнь только этим и занималась, и старалась не отставать.
- Ты, девонька, - сказала Агафья, не поднимая головы, - не за тем пришла, я вижу. Не родник тебя волнует.
Анна замерла с лопатой в руках.
- А за чем же? - спросила она тихо.
- За разговором, - Агафья выпрямилась, оперлась на черенок. — У тебя на лице все написано. Любовь у тебя, что ли?
Анна покраснела.
- Не знаю, - сказала она честно. - Может любовь, а может кажется только. Я сама не пойму.
- И кто ж он? - спросила Агафья. - Сказать можешь? Или не решишься?
- Пашка Зыков, - выдохнула Анна, и имя прозвучало громко в морозной тишине. - Тракторист. Сын Клавдии.
Агафья присвистнула. Негромко, протяжно.
- Ох, девонька, - сказала она. - Сложное дело задумала. Клавдия такого не простит. Она и так на тебя зуб точит, а если узнает, что сын к тебе неровно дышит, землю рыть будет.
- Я знаю, - ответила Анна. - Потому и не знаю, что делать.
- А делать? Ничего не делать, - Агафья снова взялась за лопату. - Ждать. Смотреть. Если он парень хороший и тебя любит, то сам решит, как быть. Сам и с матерью разберется. А если нет, то и жалеть не о чем.
- А как узнать, любит ли.
- А так, - Агафья бросила очередную лопату снега. - Присмотрись к нему. Побудь рядом. Посмотри, как он с людьми, как с делом, как с матерью. Ты ж учительница, ты должна людей понимать. Вот и пойми.
Они работали еще с полчаса. Родник постепенно открывался, темная вода, чистая, почти черная, показалась в глубине. Анна нагнулась, зачерпнула ладонями, попробовала. Вода была ледяная, сладкая, не похожая на колодезную, с каким-то особым, привкусом.
- Хорошая вода. Живая.
- Живая, - согласилась Агафья. - Потому и держусь за нее. Как в городе без аптеки, так я здесь без родника никуда.
Они уже хотели уходить, когда за спиной скрипнул снег. Анна обернулась,- по тропинке к ним спускался Верещагин, в полушубке, с лопатой на плече. Увидел их, остановился.
- А я думал, один приду, - сказал он, и в голосе его послышалось что-то, может быть, радость, может быть, смущение. - Вчера, как потише стало, пришел, даже спускаться не стал. Сегодня вот лопату в руки, да сюда, откапывать. А вы уже тут.
- Расчищаем, - сказала Агафья, и голос ее стал другим, мягче, теплее - Поможешь?
- Затем и пришел, - ответил Верещагин, скидывая тулуп. Я, пожалуй, ступеньки сделаю, чтоб спускаться легче было, да и подниматься тоже.
Пока женщины подчищали снег возле родничка, Николай Иванович принялся за ступеньки.
Они расчистили родник, до самой воды, до темной глади, которая отражала низкое январское небо. Родник задышал, пар пошел над водой, живой, теплый.
- Теперь не замерзнет, - сказала Агафья удовлетворенно.
Они пошли назад втроем, по расчищенной тропе. Анна впереди, Верещагин и Агафья следом, почти рядом. Анна слышала их голоса, тихие, спокойные, такие, какими говорят люди, которым не нужно много слов, чтобы понять друг друга.
- Ты, Агафья, - попросил Верещагин, - дала бы мне того сбора, что от суставов. Нога опять ноет.
- Дам, - ответила Агафья. - Зайдешь?
- Зайду.
И эти два слова сказали больше, чем любой долгий разговор.
У Агафьи они пили чай с сушеной малиной , собранной еще летом в лесу. Анна сидела у окна, смотрела на заснеженную улицу, и думала о своем. О Пашке. О Клавдии. О том, что Агафья сказала: “Жди. Смотри. Если парень хороший то сам решит”.
Верещагин сидел напротив Агафьи, пил чай маленькими глотками, и Анна видела, как он смотрит на нее украдкой, боясь, что кто-то заметит. И как Агафья отвечает ему тем же, взглядом, который длится дольше, чем нужно.
- И чего они боятся? - думала Анна. - Живут рядом, оба одинокие, оба уже не молодые. Чего тянут?
Но вслух не сказала. Не стала лезть в чужую душу.
Они просидели до вечера. Пили чай, говорили о том о сем, о погоде, о скотине, о том, что в райцентре открыли новый магазин, а в школу обещали прислать учебники.
Анна уходила уже затемно. Агафья вышла проводить ее до калитки.
- Ты, девонька, - сказала она, - своей головой думай. Не спрашивай ни чьих советов. Делай как знаешь. А жизнь рассудит.
- А как же вы? - спросила Анна. - Вы с ветеринаром, вы же тоже разные. Он городской, вы деревенская. Его в районе уважают, а вас…
- А меня ведьмой зовут, - закончила Агафья. - Знаю. Он не смотрит, что говорят. Он смотрит, кто я есть. И ты смотри. Не на то, что люди скажут, а на то, кто он есть. Поняла?
- Поняла, - кивнула Анна. - Спасибо вам, Агафья Семеновна. За все.
Она пошла по улице, и снег скрипел под ногами, и звезды горели ярко, и на душе у нее было смутно и тревожно.
Она не знала, как ей быть дальше. Вот и Агафья ничего особого не сказала. Они сами с Верещагиным определиться не могут. Но Анна знала одно, она не отступит. Если Пашка ее судьба, она примет ее. А если нет, что ж, значит, так надо.
За спиной, в окошках Агафьиного дома, зажегся свет. Анна обернулась. В окне мелькнули два силуэта. Агафья и Верещагин. Стоят рядом. Может, смотрят на звезды. Может, говорят о чем-то своем. Может, просто молчат и это молчание говорит за них.
- Пусть у них будет счастье, - подумала Анна. - Хоть у кого-то оно будет.
Она повернулась и пошла дальше, в темноту, в мороз, в свою жизнь, которая вдруг стала сложнее и интереснее, чем когда-либо прежде. Потому что в этой жизни появился он, Пашка Зыков, тракторист, сын Клавдии, парень, на которого вся деревня смотрела косо, но который улыбался ей так, что становилось тепло в груди.
И это было начало. А что будет дальше покажет только время. И родник, который они расчистили сегодня, живая вода, которая не замерзает даже в самые лютые морозы.