***
***
- Церковь — это одно, а душа другое. И лес: он тоже от Бога, хоть и не в каждой молитве поминается.
А теперь, глядя на Машу, на её зелёные глаза, которые в свете лампы казались особенно яркими, почти светящимися, Татьяна поняла: бабка не врала, ничего не выдумывала, просто передавала знания, которые другие забыли.
У Маши иногда такие глаза были: прямо как листья весной. Татьяна раньше думала, что это игра света, игра воображения, мало ли, бывает, а потом присмотрелась и поняла, нет, не игра, что-то в этой девочке есть такое, чему нет названия в обычных словах.
Она поделилась с Иваном своими мыслями, когда крошечная Маша уже спала, а они сидели у потухающей печи и говорили о том, о сём.
— Ваня, я боюсь, — сказала она тогда, прижимаясь к мужу. — Маша наша необычная она. Глаза у неё, помнишь, какие? И с лесом она как-то… по-особенному. И звери её слушаются. И трава у неё в руках растёт так, что загляденье. Помнишь, как она быка остановила? Как Гаврила за ней пошёл, как собачонка?
Иван помолчал, гладя её по плечу своей широкой, тёплой ладонью. Потом усмехнулся: не зло, не насмешливо, а так, светло, по-доброму.
— Ну и хорошо, не просто дочка, а волшебная, Богом данная. Не нам с тобой спорить с тем, кто её к нам послал, будем беречь и любить. А она, глядишь, и нас убережёт.
— Ты думаешь? Я так же, правда, думаю, но волнуюсь, силища-то какая. Справится ли?
— Справится, только никому про это говорить не надо, не поймут, а испуганные люди злые, могут и навредить и ей, и нам. Так что молчи.
Татьяна кивнула, прижалась к нему крепче. С тех пор они не говорили об этом вслух, но оба знали, оба чувствовали. И сейчас, когда Маша стояла перед ними с этим странным, пугающим и одновременно обнадёживающим предложением, Татьяна поняла: время пришло. Пришло время принять то, что она знала, но боялась назвать.
Иван тоже думал. Думал долго, тяжело, глядя в стол, перебирая пальцами край скатерти. Выхода иного не было. Если заберут всё – голод для всей деревни, а если есть место, где можно спрятать зерно так, что никто не найдёт, если лес и вправду защитит… почему бы и нет?
— Хорошо, Маша, есть одно далёкое и тайное место?
— Есть, — кивнула Маша. И улыбнулась — той особенной, светлой улыбкой, которая бывает у людей, когда они знают больше, чем говорят, но делятся только тем, чем нужно поделиться сейчас. — Папа, мама, только ни о чём не спрашивайте. Не сейчас, потом, может быть, всё расскажу, а пока просто поверьте. Я знаю, что делаю.
Татьяна и Иван переглянулись. И кивнули. Потому что верить дочке они научились давно. Может быть, с того самого момента, как она впервые улыбнулась им из зыбки, или когда сказала первое слово, или когда остановила обезумевшего быка посреди улицы. Они верили ей безоговорочно, как верят только родители тем, кто дороже жизни.
Иван вздохнул:
— Носить будем сами, до заимки, как я понимаю. В лес снесем на заимку сколько сможем, часть оставим на изъятие, чтобы подозрения не вызывать.
- Да, папа, а оттуда мы перенесем в тайное место, но только ты, мама и я.
- Унесем?
- Часть да, а часть нам помогут. За ночь управимся.
— Сколько людей нужно? — спросил Иван, прикидывая в уме, кого можно позвать, а кому лучше не знать.
— Несколько самых надёжных, тех, кто никому не скажет, кто не предаст. Каждый спрячет сколько сможет, а потом, когда время придёт, вернём.
Иван кивнул, соглашаясь. План был рискованный, но другого не было.
— Хорошо, завтра же начнём переносить мешки.
Три ночи подряд они носили зерно в лес. Три ночи, когда деревня спала, когда даже собаки, утомлённые дневным зноем, дремали в будках, не поднимая лая. Мешки были тяжёлыми, каждый килограмм зерна был выстрадан, вымолен, вырос на их собственном огороде, полит их потом и слезами. Но никто не жаловался, не ныл, не просил пощады. Тащили молча, сосредоточенно, понимая: от этого зависит жизнь. Их жизнь. Жизнь их детей. Жизнь всей деревни, пусть даже не все знают, что происходит.
Иван позвал самых надёжных: троих мужиков, с которыми вместе и воевал когда-то, и землю пахал, и горе делил, и радость. Они не задавали лишних вопросов. Иван сказал:
- Надо спрятать зерно, иначе помрём с голоду.
Они взяли мешки, взвалили на плечи и пошли. Никто не спросил: куда? Зачем? Почему ночью? Доверяли, как доверяют только тем, кто не раз доказывал свою верность делом, а не словом.
Маша шла впереди. Босиком, в светлом платье, бледная в лунном свете, она казалась не девочкой, а лесным духом — тем самым, о котором бабки рассказывают внукам перед сном, а потом крестятся и сплёвывают через плечо. Она вела их по тропам, которых никто не знал, мимо деревьев, которые, казалось, расступались перед ней, пропуская. Ветки не хлестали по лицам, корни не цеплялись за ноги, и даже комары, обычные летние кровопийцы, не жужжали над ушами, будто кто-то невидимый отгонял их.
Мешки складывали в указанном месте — под старым дубом, у слияния двух ручьёв, где земля была сухой, а крона такой густой, что даже дневной свет с трудом пробивался сквозь листву. Маша обошла это место по кругу, шепча что-то неслышное, проводя рукой по воздуху, будто рисовала невидимую стену. Мужики, глядя на это, крестились и отводили глаза. Не потому, что боялись — потому, что чувствовали: здесь происходит что-то неведомое для них, древнее, великое, то, во что лучше не вникать, а просто принять как данность.
— Всё, — сказала Маша, когда последний мешок был уложен. — Отсюда на заимку перенесем. Дальше нельзя посторонним, чтобы не учуяли.
Мужики переглянулись, но спорить не стали. Иван кивнул им, и они, усталые, но облегчённые, потянулись обратно к деревне, в свои дома, к своим жёнам, которые ждали, затаив дыхание, и не спрашивали, куда ходили мужья ночью.
А на следующую ночь пошли только втроём: Иван, Татьяна и Маша.
- Папа, мама, я проведу вас, вы посидите в избе, мешки будете со двора утаскивать в дом, а там складывать в выделенной помещение на хранение.
Она подошла к дереву, положила ладонь на шершавую кору, закрыла глаза. И лес ответил. Тихо, едва слышно, но Татьяна и Иван почувствовали: что-то изменилось. Воздух стал плотнее, будто перед грозой, но не тяжёлым, а каким-то… живым, дышащим. И в этом воздухе запахло не грибами и прелыми листьями, а чем-то сладким, незнакомым.
— Идите за мной, — сказала Маша и ступила на тропу, которой мгновение назад не было.
Трава примялась, ветки раздвинулись, и открылась дорога: узкая, едва заметная, но такая отчётливая, будто кто-то провёл по земле невидимым плугом. Иван и Татьяна шагнули следом, и мир вокруг них изменился.
Они прошли всего несколько шагов, лес расступился, и они увидели избушку.
Она стояла на поляне, залитой лунным светом, будто не человеческой рукой построенная, а выросшая из корней вековых сосен. Стены её были гладкими, тёплыми на ощупь, будто дерево ещё дышало. Крыша покрыта мхом, а на коньке — резной петух, который, казалось, вот-вот запоёт, возвещая утро. От избушки веяло силой, той, древней, что живёт в самых глубоких уголках земли, что питает родники и растит деревья. Сила эта обнимала, согревала, обещала защиту.
— Что это за место? — прошептала Татьяна, и голос её дрожал от благоговения.
— Дом, — просто ответила Маша. — Мой дом, и ваш теперь тоже. Здесь никто не найдёт ни зерно, ни нас, если что. Здесь мы будем в безопасности.
Иван с Татьяной были в избе, двор из окна было не видно, Маша оставила их одних, вернулась через час:
- Заносим.
Они все перетаскали, Иван не спрашивал, как все оказалось во дворе. Отпечаток медвежьих лап он видел.
Когда вышли обратно, Иван остановился, а Татьяна не выдержала, спросила:
— Машенька, ты Берегиня?
— Ты помнишь про Берегинь?
Татьяна кивнула, Иван тоже.
— Знаем, — сказал он, кладя тяжёлую руку на плечо дочери. — И не удивлюсь, если это место, тайник твой, недоступно никому, кроме нас. И находится оно, поди, на большом расстоянии от деревни, а мы сюда за несколько минут дошли. Так?
Маша улыбнулась.
— Так, тропа эта волшебная, сокращает путь во много раз, но главное, что никто посторонний на неё не ступит, только тот, кому я позволю. Или тот, кому лес позволит. А лес… он мне доверяет.
Татьяна подошла, обняла дочь, прижала к себе.
- Мы с тобой, дочка.
— Только надо, чтобы часть зерна всё же сдать, — сказала Маша, отстраняясь от матери. — А то подумают, все вывезли, приедут с обыском, увидят, что пусто, и начнут копать, спрашивать. А нам это ни к чему.
Иван кивнул, задумчиво потирая подбородок.