***
***
Через неделю приехали городские, в кожаных куртках, блестящих на солнце, с наганами у пояса, с лицами, на которых не было ничего человеческого, только холодная, вышколенная жестокость. Они не смотрели по сторонам, не здоровались, не спрашивали, как дела. У них была работа, и работа эта называлась изъятие.
Прибыло аж три грузовика, техника, которая нечасто заглядывала в их деревушку, все больше на лошадях да подводах ездили.
— Продразверстка... — прошамкала бабушка Зина, крестясь на амбар.
— Эх, тёмная! — засмеялись городские. — Кончилась твоя разверстка давно, уж и забыли про нее. Это социалистическая хлебозаготовка идет. Открывай закрома, бабуля, нам зерно надо.
- Хорош трендеть, работаем.
— Выходи, кто есть! — крикнул один, самый высокий, с рыжими усами и колючими, серыми глазами. Голос его был хриплым, прокуренным, и в нём не было ни злобы, ни доброты, только равнодушие.
Люди выходили из домов, бабы прижимали к груди детей, мужики стояли, сжав кулаки, но молча, потому что знали: словом против нагана не устоять, плетью обуха не перешибешь.
Иван вышел на крыльцо, когда городские уже ломились в ворота. Татьяна стояла за его спиной, бледная, с трясущимися губами, но держалась. Маша выглядывала из-за печки, но он махнул ей: сиди, не высовывайся, мала еще.
— Хозяин? — спросил рыжий, окидывая Ивана цепким, оценивающим взглядом.
— Хозяин, — ответил Иван. Голос его был спокоен, но внутри всё кипело, рвалось наружу, требовало: не отдавай, мы вырастили, это наше.
— Сдавай зерно, всё, что сверх нормы.
— Норма-то какая? — спросил Иван, хотя знал: какая бы ни была, они всё равно заберут больше.
— Наша норма, — усмехнулся рыжий, и усмешка его была такой же колючей, как и взгляд. — Показывай свои закрома, сами определим.
Они вошли в амбар, осмотрели, прикинули, прищурились, пошептались между собой и выгребли почти всё. Оставили у Ивана совсем чуть-чуть — горсть на посев, горсть на хлеб, на пару месяцев, не больше. Татьяна, глядя на это, заплакала тихо, беззвучно, прижав платок к губам, чтобы не дай бог не закричать, не броситься, не схватить кочергу, потому что кочерга против нагана — смерть, а она хотела жить ради Маши, ради Ивана.
Рыжий, услышав всхлип, обернулся, посмотрел на Татьяну равнодушно, как на мебель.
— Баба, не вой, дело делаем. Картошку показывай, тоже будем изымать.
Выгребли много овощей, Маша вздохнула, хорошо, что короба в погребе сделала, да дядька Михаил с дядькой Егором почти всю перенесли: и посевную, и такую.
- Не оставим.
Как они поверили маленькой девочке? Разговор был нелегкий. Маша пришла к дядьке Михаилу вечером, разговаривали они около Гаврилы, который ластился к Маше, как котенок.
- Дядька Михаил, ведь все заберут.
- Заберут.
- Надо часть спрятать.
- А не мала ты еще об этом рассуждать?
Маша сверкнула глазами, которые стали зелеными, как листва весной.
- Внешне, может, и мала, а по сути…
И тут дядька Михаил почувствовал, как земля стала мягкой под ногами, и он немного, всего по щиколотку, погрузился в нее, как в тесто.
- Это как?
- Берегиня я, дядя Михаил. Честно говорю, знаю, ты не предашь.
- Берегиня, значит. Чем еще докажешь?
- Возьми вон, зернышко.
Он взял И вдруг зерно выбросило росток, стало прорастать, тянуться, и уже через минуту в руке лежал колосок.
Михаил сглотнул, глядя на это чудо, поднял глаза:
- Говорила моя прабабка, что это место Берегини, наш лес, и что Берегиня иногда перерождается, слышал я эти сказки. А выходит и не сказки.
- Что-то и вымысел. Ну так как?
- На заимке спрячу.
- Найдут, да и кто-нибудь из наших про заимку донесет. Сделаем так: раздели на четыре части. Четверть оставь здесь, четверть на заимку, а половину я укрою.
- Где?
- В доме Берегини, но тебе туда ходу нет.
- Егора можно привлечь? Свояк он мой, хороший мужик, молчаливый, но нормальный. Никому не проговорится.
- Делайте. Можете еще у кого картофель «на заимку» взять. И зерно.
- Овощи почти все изымают, так что мы многое унесем.
Так что помимо Ивана, Егор с Михаилом отнесли на заимку часть, а часть оставили под дубом, куда указал Маша. Михаил все же не ушел, спрятался. Доверял он Маше, но червячок сомнения грыз изнутри. Вернулся он под утро, молчаливый и такой изумленный. Егору потом сказал:
- Знаешь, я видел сказку, воочию.
- Что было?
- Сказка, но я не могу говорить. Поверь мне, такое я больше никогда не увижу. Мы почти у всех собрали понемногу, но есть такие, кто не поверил.
- Посмотрим, - пожал плечами Егор.
Выгребали приезжие под чистую, оставляя крохи. Те, кто ничего не спрятал, завывали, глядя на крохи.
По всей деревне было то же самое. Где тихо, где с криками, где с драками. У Михаила, того самого крепкого хозяина, которого уже начали называть кулаком, изъяли все подчистую. Он попытался спорить, загородил собой амбар, сказал:
- Не отдам, помрем же с голоду, не отдам.
Ему приставили наган к виску, и он отступил. Не потому, что испугался, а понял: выстрелят, но зерно всё равно заберут. И никто даже не помянет тебя добрым словом.
У Петра, у Григория, у Степана: у всех одно и то же. Кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то, как Иван, молчал, стиснув зубы, и помогал грузить мешки в машины, потому что знал: быстрее погрузишь, быстрее уедут, а когда уедут, можно будет думать, как жить дальше.
Маша смотрела из-за занавески, как мужики в кожаных куртках, с наганами у пояса, выносят из амбара мешки - их мешки, их зерно, их жизнь. Смотрела и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое, горячее, древнее. Ей хотелось выйти, сказать слово, и пусть эти люди упадут замертво, или ослепнут, или руки у них отсохнут, но она сдержалась, потому что знала: сейчас не время, нельзя. Погибнут эти, придут другие, пострадают все.
Она только шепнула едва слышно, одними губами:
— Лес, помоги, травы, помогите, земля, помоги. Сохраните нас, мы выживем. Должны выжить.
И лес ответил тихо, едва уловимо — шелестом листвы за окном, лёгким дуновением ветра, которое вдруг пронеслось по избе, хотя все окна были закрыты. Маша почувствовала: он слышит. Он поможет.
И тут выскочил рыжий, весьма мерзкий по характеру мужичок, и чуть не визгливо начал тыкать пальцем в остальных:
- А эти все спрятали, все на заимку унесли, вы лучше у них забирайте.
Оплеуха от супруги была внушительная, но запоздалая, тот свалился на землю, а приезжие оттеснили бабу:
- А ну-ка, не тронь мужа, дело говорит. Мужик, как тебя величать?
- Фрол я.
- Фрол, а ты нас на заимку отвести сможешь?
- А то ж, тут недалеко, всего часа два пути лесом.
Маша крутить по лесу отправившихся не стала, только прищурилась. До ночи все не вывезли, остались приезжие с ночёвкой, поставили караул с оружием, чтобы никто ничего не тронул. За следующий день вынесли все с заимки, пара мужиков им помогала. Да и как не помочь, когда оружие заряжено, да на тебя направлено?
Фрол активно лебезил, помогал. Уехали приезжие, увезли все, что-то на машинах, что-то на телегах, забрав лошадей. Когда скрылись они, Фрол обернулся. Он стоял один напротив односельчан, которые молча стояли и смотрели на предателя.
- Бабоньки, - всхлипнула одна, - Иуда среди нас.
СЕГОДНЯ ТРИ ЧАСТИ!!! ТРИ!!!
Кто-то из мужиков стал закатывать рукава. Фрол завизжал тонко, по бабьи, и скачками, как заяц, высоко поднимая колени, помчался в лес. За ним никто не побежал, только Маша что-то шепнула.
- Вернется? – спросил у нее Иван.
- Не знаю, страхи его гонять будут. Преодолеет – вернется, не преодолеет, так и сгинет, бегая по лесу.
Фрол вернулся затемно, пробрался огородами к избе, побросал вещи в котомку и ушел из деревни, больше его не видели. Жена перекрестилась:
- Толку никакого, сама выживу.