Из Одессы меня направили в Севастополь — рулевым на парусно‑моторное судно «Минерва». Путь морем оказался недолгим, но запоминающимся. Я стоял на палубе небольшого парома, вцепившись в поручни, и смотрел, как берег постепенно отдаляется, а море становится всё глубже и прозрачнее. Азовское море помнилось мне мутным, желтоватым, будто разбавленным глиной. Здесь же вода отливала глубокой синевой, а сквозь неё проглядывали камни на дне — до того она была прозрачной и солёной.
Севастополь открылся внезапно — за поворотом береговой линии показались белые дома, рассыпанные по склонам холмов, мачты кораблей, шпили церквей. Город лежал в обрамлении бухт, словно драгоценность в серебряной оправе. Я вспомнил, что читал когда‑то о его обороне, о подвигах моряков, о том, как этот порт стал символом русской морской славы. Теперь я видел его своими глазами — и сердце забилось чаще от гордости и волнения.
В порту кипела работа. У причалов стояли суда — большие и малые, старые и новые. Но даже здесь, в этом оживлённом месте, чувствовалась какая‑то напряжённость. Матросы переговаривались вполголоса, грузчики хмуро таскали ящики, а на лицах встречающих читалась тревога. Я слышал обрывки разговоров:
— Судов мало…
— Всё угнали белые за границу…
— Безработица кошмарная…
Я огляделся, впитывая вид севастопольской бухты. Вдалеке, в южной части порта, застыли громады старых броненосцев — они стояли на мёртвом якоре, без хода, но даже в неподвижности сохраняли грозный вид. Капитан одного из портовых катеров, заметив мой заинтересованный взгляд, кивнул в их сторону:
— Видал? Вот они, остатки былой роскоши… Военный флот частично был угнан белыми за границу, а частично потоплен в Новороссийске. А эти — последние из могикан.
Среди броненосцев выделялся один — массивный, с потемневшей от времени бронёй.
— Это же «Потёмкин Таврический», — прошептал я.
— Был «Потёмкин», — поправил капитан. — Теперь «Пантелеймон». Даже стоя тут, он внушает уважение. Но недолго ему осталось — скоро на слом пойдут. Немцам продадут: у нас‑то техники нет, чтобы их порезать, а деньги стране вот как нужны…
Я долго стоял и смотрел на броненосцы. Они казались мне живыми свидетелями истории — молчаливыми стражами ушедшей эпохи. Когда‑то они бороздили море, несли на себе славу русского флота, а теперь… Теперь их ждала утилизация, превращение в груду металла.
Но рядом с этими ветеранами уже зарождался новый флот — Красный Черноморский. Несколько миноносцев (в том числе и поднятых в Новороссийске), канонерские лодки, тральщики — скромные, не такие величественные, но полные решимости защищать морские рубежи. Их присутствие в Севастополе чувствовалось: на кораблях шла учёба, проводились тренировки, поднимались флаги.
Меня направили в южную бухту — там, среди старых кораблей, стояла «Минерва». Когда я впервые увидел её, сердце ёкнуло: это была не просто рабочая посудина, а настоящая красавица. Стройные линии корпуса, изящно изогнутый нос, высокие мачты — сразу видно, что судно строилось не для тяжёлых перевозок, а для прогулок по морю. Я узнал, что раньше это была яхта крупнейшего помещика Украины Фальцвейна. Теперь же она служила Черноморскому пароходству — ходила с грузами вдоль побережья.
Капитан встретил меня сурово, но без грубости:
— Рулевой, значит? Ну, посмотрим, чего стоишь. Пока — в помощь старшему матросу, изучай судно. Через неделю выходим — надо успеть закончить ремонт.
Следующие дни пролетели незаметно. Я знакомился с «Минервой», изучал её характер, запоминал каждую деталь. Судно и правда было необычным: палуба из полированного дерева, каюты с резными панелями, даже камбуз выглядел так, будто на нём готовили не матросскую похлёбку, а блюда для аристократов. Но время не пощадило яхту: кое‑где краска облупилась, на палубе появились царапины, а в трюме пахло сыростью.
Я подружился со старпомом — седым, морщинистым моряком по имени Иван Петрович. Он знал «Минерву» как свои пять пальцев и охотно делился опытом:
— Это судно любит ласку, — говорил он, похлопывая ладонью по борту. — Не как те пароходы, что только и ждут, чтобы тебя в море бросить. Тут чувствовать надо. Понимаешь?
Я кивал, стараясь запомнить каждое слово.
Однажды, осматривая трюм, я заметил на переборке выцарапанную надпись: «Фальцвейн, 1912». Видимо, это был год постройки. Я провёл пальцем по буквам, представляя, как много лет назад здесь звучали голоса гостей помещика, как играла музыка, как шампанское лилось рекой… Теперь же «Минерва» готовилась к рейсам с рельсами и пшеницей — совсем другая жизнь.
Ремонт шёл медленно: не хватало материалов, инструментов, иногда и рабочих рук. Но к июлю всё было готово. В день выхода я стоял на палубе и смотрел, как матросы отдают швартовы, как «Минерва» медленно отходит от причала. Сердце билось часто — это был мой первый рейс на настоящем судне, первый шаг к диплому штурмана малого плавания.
Первый рейс был с железнодорожными рельсами в Ростов. Мы обогнули берега Крыма — медленно, осторожно, ведь я ещё не до конца изучил характер «Минервы». Ялту проходили перед заходом солнца, при совершенной тихой погоде. Город лежал на склоне горы, утопая в зелени, а его белые дома сверкали в лучах заката, как жемчужины. Море было гладким, без единой морщинки, и в нём отражались паруса других судов — будто крылья огромных птиц.
— Красота‑то какая, а? — прошептал стоявший рядом Иван Петрович.
— Да, — выдохнул я. — Настоящая красота.
Затем был Керченский пролив — узкий, беспокойный, с сильным течением. Мы вошли в Азовское море, и я сразу почувствовал разницу: вода стала мутной, жёлтой, а горизонт будто приблизился. В Дону несколько раз становились на мель — воды было мало, и капитан нервничал.
На ночь остановились у хутора Подчмат, вернее Шмат. Я взял шлюпку и отправился на берег. Когда ступил на землю, ноги чуть не подкосились — так привык к качке. До родного хутора Успенка было недалеко — всего несколько вёрст по знакомой с детства дороге. Запах травы, крики петухов, далёкое мычание коров — всё это напомнило мне дом, и сердце забилось чаще.
Я решил не терять времени и отправиться прямо в Успенку. Путь лежал вдоль берега Дона, мимо зарослей камыша, шелестевшего на ветру. Вдалеке виднелись крыши хат, белевшие на фоне вечернего неба. Каждый шаг наполнял меня волнением: я давно не был дома, и теперь, приближаясь к родным местам, чувствовал, как в груди смешиваются радость и лёгкая тревога.
Когда я подошёл к нашему двору, первое, что бросилось в глаза, — отец стоял у ворот, опираясь на лопату. Заметив меня, он выпрямился и на мгновение замер, а потом широко улыбнулся:
— Степан! Сынок! — громко воскликнул он и зашагал навстречу.
За его спиной уже суетились остальные: мачеха вытирала руки о фартук, брат Григорий с любопытством вытянул шею, а три сестры — старшая Евдокия, средняя Галя и младшая Нина — бросились ко мне с радостными возгласами.
— Степа, вернулся! — кричала Нина, обнимая меня за пояс.
— Да какой ты большой стал, плечи-то какие! — удивлялась Галя, разглядывая меня с головы до ног.
— Похудел, поди, на море-то, — заботливо заметила мачеха, погладив меня по плечу. — Сейчас накормлю, сейчас…
— Рассказывай скорее, что там, на море! — нетерпеливо перебил Григорий, дёргая меня за рукав.
Мы прошли в дом. Стол быстро заполнился простыми, но такими родными блюдами: варёной картошкой с укропом, солёными огурцами, свежим хлебом, молоком в глиняном кувшине. Отец молча наблюдал за суетой, потом наконец произнёс:
— Ну, рассказывай. Как там море? Не обмануло ожиданий?
Я начал рассказывать — о «Минерве», о рейсах вдоль побережья, о красоте Ялты на закате, о трудностях в Керченском проливе. Говорил и жестикулировал, показывая руками размеры волн, описывал запахи и звуки моря. Григорий слушал, затаив дыхание, а сёстры то и дело перебивали вопросами:
— А акулы там есть?
— А шторм — он страшный?
— А ты видел дельфинов?
— А капитану помогать приходилось? — допытывался Григорий.
Мачеха подливала молока, подкладывала хлеба и всё приговаривала:
— Ешь, ешь, видно же, что голодный.
Отец слушал внимательно, изредка кивал. Когда я закончил, он помолчал немного, потом сказал:
— Значит, не зря ты уехал. Вижу, что дело твоё — настоящее. Не то что сети чинить да рыбу ловить, хотя и это дело нужное… Но твоё — море.
Эти слова согрели меня больше, чем домашний обед. Впервые отец не просто смирился с моим выбором, а признал его.
Перед уходом я обошёл двор, постоял у старого абрикоса, что посадили ещё при деде. Тронул шершавую кору, вдохнул полной грудью — запах сена, земли, скошенной травы, дымка от печи… Всё это было таким родным, таким настоящим.
— Спасибо, — тихо сказал я семье. — Теперь будто сил прибавилось.
— Возвращайся, когда сможешь, — кивнула мачеха. — Дом — он всегда ждёт.
— И смотри там, осторожнее на море, — добавил отец, похлопав меня по плечу.
— Обязательно, — улыбнулся я.
Утром, едва рассвело, я попрощался со всеми, обнял каждого, пообещал писать и отправился обратно к берегу. Ноги уже не подкашивались — наоборот, шагал твёрдо, уверенно. В шлюпке оглянулся на хутор: крыши домов, дымок из труб, стадо коров, которое гнали на пастбище. Всё это осталось позади, а впереди ждал рейс в Ростов — новый день, новая работа, новые мили за кормой.
Я оттолкнулся веслом от берега и направил шлюпку к «Минерве». Солнце поднималось над горизонтом, море блестело, а в груди разливалась тихая радость: я побывал дома, вдохнул его воздух, услышал родные голоса — и теперь был готов идти дальше.
Потом были ещё рейсы — возили пшеницу из Ейска в Ростов. Работа была тяжёлой, но я чувствовал себя счастливым: я был в море, учился, набирался опыта. Но недолго плавала «Минерва». В октябре 1923 года её поставили в Севастополе на прикол — небольшому флоту нечего было делать: не было товаров, а следовательно, и грузов для перевозки. В судне оставили сторожей, а нас уволили.
Стоя на причале и глядя на застывшую «Минерву», я чувствовал горечь и досаду. Но тут же напомнил себе: это не конец. Это только начало. Впереди — новые рейсы, новые моря, новые встречи. Я молод, здоров, умею работать. А море всегда зовёт тех, кто готов его слушать.
(Повесть основана на реальных событиях, все имена изменены, совпадения случайны.)