Старик опять ничего не ответил, избегая смотреть на Соболева.
— Понятно. Выходит, знали.
— Да, — тихо проговорил Владимир Дмитриевич. — Я услышал случайно, как Лариса с Андреем на кухне говорили. Ссорились. Она ему говорит: «Я с чужим стариком жить не буду. Убирать за ним, портки его стирать. Ладно бы за твоим отцом ходить, а этот мне кто?»
— А он что?
— Ну что он? Устал он один. Его ведь тоже понять можно. Разве легко одному ребенка растить? Лариса условие поставила: или тесть твой, или я. Андрей уж больно мучился.
— Ох, бедный! — не удержался Соболев, но старик этого не заметил.
— Худо ему было, очень худо. В глаза мне не мог смотреть. Ну, думаю, скажу я ему, что все знаю, начну его стыдить. Ну бросит его Лариса. И что с ним будет? А Оленька уже взрослая. Первый курс закончила.
— И не жалко было Оленьке-то, хорошей девочке, родного деда? — ядовито осведомился Соболев.
Слушать про страдальца Андрея и его доченьку Оленьку, которые, не моргнув глазом, отреклись от близкого человека, у него никакого желания не было. Он хотел сказать еще что-то в этом же духе, но осекся, увидев несчастное лицо старика.
— Ой, вы извините меня, пожалуйста, — спохватился Соболев. — Лезу не в свое дело. Просто… ну что же вы о себе-то не подумали?
— Володя, мне восемьдесят один год. В таком возрасте как-то глупо думать о своем удобстве, — слабо улыбнулся старик. — Много ли мне осталось?
— Извините, — еще раз сказал Соболев, который в самом деле почему-то чувствовал себя виноватым.
В горле застрял ком. Дыхание перехватило. Он поднялся с жалобно скрипнувшей кровати и отошел к окну.
— Что вы? Не извиняйтесь, — с жаром возразил Владимир Дмитриевич. — Это ж я перед вами кругом виноват. Вы вон из-за меня с невестой поссорились.
— А, да бросьте. У нас давно не ладилось, — успокоил его Соболев, сам удивляясь своей черствости. Выбрался из изживших себя отношений, как змея из старой кожи, и рад. Права Лена, наверное: он и в самом деле мерзавец и скотина. — Ладно, не обо мне сейчас речь. — Он снова уселся на край кровати, снял очки и потер глаза. — Родственники-то у вас есть где-нибудь? Где вы жить собираетесь? Я имею в виду, когда поправитесь.
— У меня в Твери сестра живет, — после крошечной паузы проговорил Владимир Дмитриевич. — Мария. Я к ней переберусь. Как на ноги встану, сразу же выпишусь и съеду. Вы только не беспокойтесь.
— А с кем она живет?
— Ни с кем. Одна. Вдова она.
— Вы ее хоть предупредили? Вдруг она прогонит?
— Нет, что вы, не прогонит. Маруся у меня хорошая.
Глаза у старика увлажнились.
— Ну что ж, раз так, поправляйтесь спокойно и, пожалуйста, не сердитесь, что я так… что я кричал на вас, — неловко закончил Соболев, поправляя очки на переносице.
— Да я и не сержусь. Другой на вашем месте еще не так бы возмущался. А вы очень хороший человек.
— Не уверен, — криво улыбнулся Соболев. — Но все равно спасибо.
***
Соболев подъезжал к Рязани. Было три часа пополудни, и дороги относительно свободные. Он четыре дня не был дома — уезжал по делам в Ярославль. Планировал вернуться завтра, но получилось освободиться пораньше. Соболев собирался заехать в свой любимый магазин домашней еды. Ему хотелось купить медовые коврижки и яблочный пирог с корицей и орехами. Дед уж больно любил.
Со дня переезда Соболева в новую квартиру прошло уже почти два месяца. Дед — так Соболев привык называть Владимира Дмитриевича — поднялся на ноги, оправился от приступа. Поначалу стеснялся, старался вести себя как можно тише и незаметнее, но постепенно освоился, разговорился, ожил. Всячески стараясь быть полезным, начал, несмотря на протесты Соболева, возиться по хозяйству, ходить по магазинам. Они теперь вместе ужинали, смотрели телевизор, обсуждали новости, и Соболев порой удивлялся про себя точности дедовых оценок и уместности комментариев. Соболев привык к самостоятельной, даже одинокой жизни, но присутствие Владимира Дмитриевича его, как ни странно, не раздражало. Незаметно для себя он как-то сроднился с дедом. Обычно малознакомые люди тяготятся вынужденным соседством друг друга. Однако Соболеву не было неловко в обществе старика. Вряд ли в этом имелась его личная заслуга. Просто дед оказался на удивление деликатным человеком. В нем отсутствовали навязчивая словоохотливость и стремление поучать, часто свойственные пожилым людям. Дед не ныл, не жаловался на жизнь, не выпрашивал сочувствия и вел себя со спокойным достоинством.
Ненормальную ситуацию, в которой они оба оказались, больше не затрагивали.
Когда примерно неделю назад дед сказал, что сходил в домоуправление и выписался из квартиры, Соболев кивнул и попросил старика подождать с отъездом, пока он не вернется из Ярославля. Пообещал помочь собраться и отвезти деда к дому сестры. Но настроение у него почему-то испортилось. Позже, устраиваясь на ночь и слушая, как покашливает в соседней комнате дед, Соболев поймал себя на мысли, что будет скучать без него, хотя вроде бы должен радоваться, что наконец-то останется один. Он заметил, что дед в последнее время тоже заметно скис, хотя старательно это скрывал. Конечно, легко ли в таком возрасте сняться с насиженного места и уехать в чужой город? Здесь-то все знакомо: соседи, аптеки, продавцы в магазинах, врачи.
Сейчас, машинально следя за дорогой, Соболев в очередной раз задумался: «А может, не стоит деду никуда уезжать?» С другой стороны, у него ведь есть одинокая сестра. Ну вот пусть и живут вместе. Дед ведь ему даже не дальний родственник. Они просто случайно оказались на одной территории, а Соболеву давно пора устроить личную жизнь.
Но это суждение, логичное и правильное, никак не желало укореняться в сознании. На душе по-прежнему было муторно.
Ближе к пяти часам вечера Соболев шел к своему подъезду, держа в каждой руке по два пакета из супермаркета. У одного из пакетов лопнула ручка: бутылка молока, упаковка ряженки и банка сгущенки вывалились на землю.
— Тьфу ты, зараза, — сквозь зубы выругался Соболев, присел на корточки и стал собирать продукты.
— Так давай, что ли, помогу? — раздался сбоку хриплый голос.
Соболев поднял голову и увидел Ивана Аркадьевича, соседа со второго этажа. Несмотря на теплую погоду, на нем была фланелевая клетчатая рубашка и тренировочные штаны с начесом. В углу рта торчала неизменная сигарета.
— Ничего, справлюсь, спасибо, — резковато бросил Соболев. Общаться ему ни с кем не хотелось.
— Ну как хошь. Как Володька-то там? Что-то не видно его. Не захворал опять?
— Да вроде ничего. К сестре собирается.
— Батюшки, к сестре? — Иван Аркадьевич поперхнулся и натужно закашлялся.
Соболев закончил сражаться с пакетами и выпрямился.
— Да. А что такого?
— Погоди, не пойму. Так ему плохо, что ли? — переспросил Иван Аркадьевич, нахмурив кустистые седые брови.
— Да почему плохо-то? — нервно проговорил Соболев.
— Так, к сестре говоришь, хочет?
— Да, хочет, — теряя остатки терпения, подтвердил Соболев. — И что?
— Так померла сестра-то, — Иван Аркадьевич смотрел на него как на умалишенного.
— Как померла? — растерялся Соболев. — Мария, которая в Твери? Да я же сам собирался его туда отвезти.
— Мария-то уж лет пять, как померла. Может, больше даже. А он что сказал?
— Извините, — оборвал его Соболев. — Мне нужно идти.
И почти бегом кинулся к подъезду. Иван Аркадьевич недоумевающе смотрел ему вслед.
Лифт, как обычно, был занят, и Соболев не стал ждать — в два счета взлетел на свой четвертый этаж, перепрыгивая через ступеньки, распахнул дверь, зашвырнул пакеты в угол и с порога проорал:
— Дед! Дед, ты дома?
В квартире стояла тишина. Не раздались торопливые шаркающие шаги, не послышался в ответ ломкий старческий голос. Соболев окинул прихожую беглым взглядом и увидел в углу синие домашние тапки, которые когда-то купил деду. Теперь тапочки сиротливо притулились возле тумбочки, а вот клюки, палки — как говорил дед — и разношенных коричневых сандалий не было.
У Соболева оборвалось сердце.
Дед уехал, понял он. Не мог допустить, чтобы Соболев узнал: идти ему некуда.
Соболев тяжело осел на пол, прислонившись спиной к стене, обхватил голову руками и прикрыл глаза. Из коридора донеслись характерные звуки: на этаже остановился лифт.
«Надо бы дверь прикрыть, а то вся квартира нараспашку», — вяло подумал Соболев, не делая попытки пошевелиться.
— Володя, а я тебя завтра с утра ждал, — вдруг удивленно произнес знакомый голос.
Соболев вскинулся и резко повернул голову в сторону двери. В проеме, опираясь на верную палку, стоял дед в стареньком бежевом хлопковом костюме и неизменных сандалиях. В правой руке он держал матерчатую сумку. Перехватив взгляд Соболева, дед поспешно объяснил, чуть приподняв свою авоську:
— А я вот в магазин ходил. Думал, завтра тебе блинов напечь с творожком. Ты бы с дороги поел. А ты что там сидишь-то, Володь? Не захворал?
К Соболеву наконец-то вернулась способность говорить и действовать. Он встал на ноги и шагнул к деду. Тот, ничего не понимая, продолжал с тревогой смотреть на него. Соболев молча улыбнулся и обнял старика, крепко прижав к себе.
***
«Будем надеяться, еще не ушла, — запоздало думал Соболев, направляясь к знакомой двери в конце коридора. — Надо было хоть позвонить».
Додумать он не успел, потому что дверь внезапно отворилась, и на пороге возникла девушка в голубом сарафане и белых босоножках. На плече у нее висела сумочка на тонком ремешке.
— Вы! — тихонько прошептала Аня Григорьева, глядя на Соболева своими невозможными прозрачными глазищами, которые он в последнее время так часто себе представлял. Вспоминал Анину привычку покусывать нижнюю губу, кроткую застенчивую улыбку, полудетский голосок, хрупкую тонкую фигурку.
— Я, — просто ответил Соболев.
Секунду-другую оба молчали, не решаясь заговорить. А потом Соболев спросил:
— Вы сейчас домой? В смысле, рабочий день закончился?
— Да, домой. Только вот кабинет запру, — откликнулась Аня.
Покраснела, повернулась к Соболеву спиной и принялась возиться с замком. Руки у нее слегка подрагивали, и замок не желал поддаваться.
— Может, я попробую? — предложил Соболев.
Но в этот момент ключ наконец-то смилостивился над Аней и послушно повернулся в скважине.
— Уже все, спасибо, — торопливо проговорила она и отважилась: — Владимир Ильич, а вы… а вы почему пришли? Что-то случилось?
Соболев на мгновение прикрыл глаза и сказал:
— Случилось то, что мне очень захотелось увидеть вас, Аня. И, пожалуйста, перестаньте звать меня по имени-отчеству.
— Хорошо, — девушка чуть запнулась. — Володя.
— Может быть, сходим куда-нибудь сегодня вечером?
— Конечно, давайте сходим, — согласилась Аня.
И Соболев услышал улыбку в ее голосе. Волнение куда-то испарилось. Он тоже улыбнулся — легко и радостно — и произнес:
— Анюта, я приглашаю вас на ужин к себе домой. Хочу вас со своим дедом познакомить, если вы не против.
— Конечно, я не против, — отозвалась Аня.
И они медленно двинулись по коридору к лестнице.
Автор: Белла Ас
---
Оля вьёт гнездо
Оля боялась маму. Ей казалось, что родители больше любят старшую сестренку Настю, фото которой стояло на телевизоре. С карточки смотрела черноглазая девочка в платье с кружевным воротничком. Около портрета лежали дефицитные шоколадные конфеты, пупсики, и еще куча самых лучших на свете мелочей. Брать их строго воспрещалось. Однажды Оля свистнула пару конфет и поиграла с удивительными, мягкими пупсиками. Она никогда не ела таких замечательных конфет и никогда не играла с такими пупсами. Для Оли тоже покупали конфеты, но те были с белой начинкой, хоть и шоколадные сверху, а Олины пупсы – пластмассовые и некрасивые.
Если бы Оля спрятала фантики куда подальше – ничего бы не случилось. Настя, девочка с фотографии, не наябедничала. Но фантики мама сразу заметила.
- Ты воруешь у Насти конфеты? Как тебе не стыдно, гадина ты такая! – кричала и кричала мама.
Она хлестала Олю по щекам, лупила ремнем, и глаза ее под линзами очков казались ужасно большими. В этих глазах не было ни злости, ни ярости, однако руки мамы и слова ее были злыми, каменными, тяжелыми.
Потом Олю не выпускали из комнату неделю. Пожаловаться некому – ни бабушки, ни дедушки у Оли не было. Даже папа не хотел ее защитить. Папа вел себя так, будто Оля стеклянная – просто не замечал. За всю жизнь он с ней перебросился, наверное, только парой фраз. Оля искренне считала, что это нормально: все папы заняты важными делами. Детей воспитывают мамы. И не обижалась. Пока не пошла в первый класс, где увидела, как много девочек из ее класса пришли на день знаний не только с мамами и бабушками, но и с папами.
Папы держали девочек и мальчиков за руку, и нежно с ними беседовали. Оле это показалось странным и даже ненормальным – разве так бывает? Может быть, Олю просто не любят? Ведь Олин папа не был глухонемым – он нежно разговаривал с черноглазой Настей с портрета, дарил ей сладости и фрукты, и не позволял приближаться к телевизору даже на метр.
Девочка Настя не сразу стала жить в портрете, три года назад она была вполне живой девочкой, и тоже пошла в первый класс. Однажды, по дороге из школы, она переходила дорогу, не посмотрела по сторонам и была сбита грузовиком. Потому и переселилась в этот проклятый портрет. Оля ее не помнит. Наверное, маленькая была.
Она вообще плохо помнила то время. Иногда ей снились странные, пугающие сны. Будто Олю обнимает и целует мама, но НЕ ЭТА. Другая. Но почему-то Оля была уверена, что ЭТА – ее настоящая мама. С ней спокойно. Хотя Оля не видела лица настоящей матери, но знала – она красивая, красивее всех.
Снилось, как они стояли на крыше. Небо возвышалось над ними фиолетовым куполом с багровыми ободками вечерней зари. Мамины волосы развевал легкий ветер. Она ничего не говорила, крепко сжимая Олину ладошку в своей руке. Мир вокруг был сказочно прекрасен, и видно было, как где-то вдалеке, за городом, зеркальной ленточкой поблескивала река, а солнце, красное и раскаленное, как спиральки домашнего электрического обогревателя, погружалось за край огромной земли…
Странные сны, странные. После них Оля горько плакала. Но спросить у мамы, что это такое, Оля не могла решиться.
То, что она – чужая девочка, Оля узнала совершенно случайно. . .
. . . дочитать >>