Анна пошла быстрее, чувствуя, как горят щеки.
- Что это со мной? - думала она. - Не должна я даже думать о нем. Ишь, раскраснелась. Мать у него, Клавдия, которая меня на дух не переносит. Какие могут быть разговоры с ним.
Анна ругала сама себя, уговаривала, что не пара они с ним и думать ей о Пашке даже нечего. Только себе на беду.
Но сердце не слушалось разума. Оно колотилось где-то в горле, и на душе было тепло и тревожно одновременно.
Пашка шел молча, глядя себе под ноги. Гриня косился на него, усмехался, но молчал. Он знал друга, знал, когда можно шутить, а когда лучше промолчать.
- Ну что, - сказал наконец Гриня, когда они отошли достаточно далеко. - Понравилась учительница? Вижу, вижу, что приглянулась.
- Отстань, - буркнул Пашка. - Не до тебя и твоих дурацких доводов.
- А чего краснеешь? - не унимался Гриня. - Я ж вижу. Ты на нее еще вчера весь вечер пялился. Да и она на тебя поглядывала, хоть и скрывала это. Боялась, чтоб ты не увидел. А я все равно заметил.
- Ничего ты не заметил, - сказал Пашка, но голос его был неуверенным. - Показалось все тебе. Я то лучше знаю.
- Заметил, заметил, - Гриня хлопнул его по плечу.- Ты, Паша, смотри. Девка она хорошая, сразу видно. Добрая. Умная. Не то что наши деревенские, только и знают, что про женихов калякать, да охальничать при случае.. А она учительница. Городская. Только вот мать твоя, ну, ты понимаешь. Как мать-то примет ее. Она ведь тебя от всех девок оберегает. А тут и вовсе беда будет.
Пашка остановился. Посмотрел на друга тяжелым взглядом. Он и без него знал, что мать, как узнает, так на дыбы сразу встанет. Он ведь только проводит кого бывало или потанцует, так она дома покоя ему не дает. Откуда только прознает. И, стыдно даже самому себе признаться, все заканчивается тем, что ничего у Паши с девкой не срастается. Чем-нибудь да мать охает ее. И он начинает думать, что и вправду, девка-то не очень.
Сейчас же Пашка возразил другу.
- Мать здесь ни при чем, - сказал он. - Я сам решаю, с кем мне быть Чай не дитя малое, чтоб мамку слушать и делать, как она велит. По моему будет.
- Решаешь? - усмехнулся Гриня. - А когда она про учительницу небылицы по деревне распускала, что же ты за нее тогда не заступился, ничего не говорил, не решал.
Пашка промолчал. Потому что Гриня был прав. Хотя он мог ответить другу, что тогда он учительницу и не видел ни разу. С какой бы стати он стал за нее тогда заступаться за незнакомого человека..
- Ладно, - сказал он, отворачиваясь. — Пойдем, Гриня. Дела.
В этот первый день нового года в дом нелегкая принесла бригадира. После истории с письмом и разбирательством с участковым, Кузьма обходил дом Клавдии стороной. Не хотел с ней лишний раз встречаться. А тут нужда приперла. Скотники с фермы подступились к нему еще вчера. Ругались, что всю запасенную солому возле фермы задуло. Пусть трактористы хоть поближе подтянут стог. Но в предпраздничной суете, Кузьма знал, что никто не пойдет возиться с этой соломой.
Но сегодня, как всегда, Кузьма пришел на ферму с утра. Какой бы праздник не был, как бы он не наотмечался с вечера, бригадир не забывал про службу. За что и уважало его начальство и прощало погрешения. Что-что, а дело свое Кузьма знал.
Вот с утра-то и доярки, и скотники, на него набросились. Пришлось пообещать, что сейчас же пойдет к Пашке Зыкову. Он парень ответственный, не откажет. И хоть сердце коробом вело, так не хотелось с Клавдией встречаться, но куда денешься. Служба есть служба.
Клавдия встретила бригадира неприветливо.
- Чего с утра пришел? Опохмелиться что ли хочешь?
Кузьма ответил, что не до выпивки ему сейчас. Скотина не прибрана на ферме стоит. Тракториста надо снег расчистить, да стог подтащить.
- Спит Пашка-то, - уже более миролюбиво ответила Клавдия. - На утре пришел. В клубе гулял. Иди буди , может добудишься.
Кузьма, это тебе не мать. Он подошел к парню, начал его трясти за плечо. Усилия бригадира были не напрасны. Парень проснулся, протер глаза, уставился на бригадира.
- Ты чего, Кузьма Ильич? Праздник ведь сегодня. Отдыхаю я, имею право.
Кузьма понимал, что наскоком тут не получится у него. Начал уговаривать выйти поработать Вспомнил скотину, которая стоит не кормленая, ревет на всю деревню. Пообещал, что завтра Пашка может вместо сегодняшнего дня отдохнуть. Деваться было некуда. Павел понимал, что бригадир от него не отстанет. Да и то, что завтра можно отдохнуть еще, послужило стимулом.
- Ладно. Я сейчас только поем. На голодное брюхо много не поработаешь. Гриню с собой возьму. Только не забывай, что завтра меня не дергать. И Гриньку тоже.
Кузьма был радехонек, что Пашка в нормальном состоянии и согласился, поэтому только головой кивал, что все сделает, как тот велит.
Пашка поел, потом зашел к другу. Он мог бы и один все сделать, но вдвоем веселее. И так надо было судьбе распорядиться, что дорогой они встретили Анну, на которую, чего уж греха таить, Пашка вчера положил глаз. Поэтому Пашка даже с какой-то особенной теплотой подумал о бригадире. Если бы не он, то и не встретились бы они.
Друзья пошли дальше, но Пашка все думал об Анне. О том, как она шла по снегу, простая, без прикрас, с пустыми руками , потому что все отдала Нюрке, блаженной, которую никто не помнит. О том, как она сказала “Новый год же”. Просто. Без пафоса. Будто это само собой разумеется, помнить о тех, о ком все забыли.
Он думал о том, что вчера на балу, когда он держал ее за талию, она пахла чем-то незнакомым, не нашими деревенскими духами, а чем-то тонким, городским, от чего кружилась голова. И что она танцевала легко, будто не замечала его неловкости, его грубых рук, его деревенской косноязычности.
Он думал о том, что она не для него. Что между ними мать, сплетни, деревня, вся их проклятая жизнь, в которой таким, как он, не место рядом с такой, как она. Но все равно надеялся. Глупо, по-мальчишечьи, вопреки здравому смыслу.
- Гринь, - сказал он, повернувшись к Грише. - А ты как думаешь, ну, может у меня что-то получиться? А?
Гриня помолчал. Потом сказал серьезно:
- А ты попробуй. Хуже не будет. А если не попробуешь, всю жизнь жалеть будешь.
Пашка кивнул. Ничего не ответил. Только ускорил шаг, и Гриня едва поспевал за ним.
Анна тем временем вернулась домой, разделась, села к столу. Шура поставила перед ней кружку горячего чая, посмотрела внимательно.
- Чего это ты раскраснелась? - спросила она. - На морозе?
- На морозе, - ответила Анна, отводя глаза.
Но Шура была старая, опытная, и взгляд ее был острым. Что-то скрывает девка, не хочет говорить. Спросила Анну.
- Нюрка что ли чего тебе наговорила? Какая-то ты не такая.
Анна поперхнулась чаем.
- С чего ты взяла? Нюрка ничего мне не говорила. Обрадовалась, как ребенок малый. Ленту в руках все вертела. То к волосам приложит, то к груди. Пирог ела, а картошку на потом оставила. - ответила она, чувствуя, как горят уши. Потом не удержалась, призналась, что встретила Пашку Зыкова.
- Вон оно что. - усмехнулась Шура, - не ты первая, кто на него заглядывается.. Парень он хороший, справный. Тракторист. Не пьет. Не гуляет. Одна беда, мать. Клавдия, она любого сживет. Уже не одной девке дорогу перешла.
- Я не знаю, - начала Анна, но Шура перебила.
- Знаю, знаю, - сказала она. - Ты учительница, тебе не до того. Но я старая, я вижу. Вон щеки то как раскраснелись. И когда ты с ним познакомилась. Вчера что ли?
Анна кивнула головой. А потом не выдержала, подсела к Шуре и все, как вчера, как сегодня было, рассказала. Выложила все, а потом Анна замолчала. Все рассказала, ничего не утаила.
- Баба Шура, - спросила она тихо. - А что делать, если, ну, если я полюблю его? По настоящему. Что мне тогда делать. Ведь Клавдия, она не даст нам житья. Сживет она меня со свету.
- А ничего не делать, - ответила Шура. - Жить. Смотреть. Время покажет. А если полюбишь, так люби на здоровье. Назло всем. В нашей деревне только так и выживают. Назло. Назло Клавдии. Пусть злится, сколько хочет. Главное, чтоб вы друг друга любили. И Пашка матери своей не испугался. Она ведь уж со сколькими девками его развела.
Она встала, убрала кружки, загремела посудой. А Анна сидела у окна, смотрела на снег, на солнце, которое начинало клонилось к закату, и думала. О Пашке. О Клавдии. О том, что жизнь сложная штука, и никогда не знаешь, куда она повернет.
За окном темнело, и где-то далеко, на краю деревни, зажигались первые огни. Первый день нового года подходил к концу. И в этом дне было что-то новое, чего не было вчера. Что-то, что заставляло сердце биться быстрее. Что-то, чему Анна пока не давала имени. Но чувствовала всем своим существом, каждой клеточкой, каждой нотой того странного, щемящего счастья, которое вдруг поселилось в ее груди.
Она улыбнулась своим мыслям, отодвинула занавеску. За окном падал снег, тихий, спокойный, такой же, каким он был вчера и будет завтра. Но сегодня он казался другим. Сегодня он казался началом чего-то нового.