***
***
Маша слышала эти разговоры и улыбалась про себя, продолжала помогать родителям. Она не делала ничего особенного, когда сажала семечко в землю, говоря ему:
- Расти, тянись к солнышку, пей водицу. Я тебе помогу.
И семечко слушалось, росло, будто благодарило за ласку.
Иван, глядя на урожай, довольно кряхтел:
— Ну, Танюха, ну, мастерица, такого урожая у нас давно не было.
Татьяна кивала, улыбалась.
Тем летом солнце светило особенно ярко. Июль стоял знойный, душный, трава выгорела до желтизны, а пыль на дорогах поднималась облаками при каждом шаге. Река обмелела, обнажив песчаные косы, но озеро, то, что за лесом, глубокое, с холодными ключами на дне, оставалось полноводным и манило прохладой.
Дела по дому были сделаны, огород полит: Маша вставала затемно, пока солнце не припекло, и успевала управиться с грядками раньше всех. И теперь, в послеполуденный зной, когда даже мухи засыпали на подоконниках, она собралась на озеро. Надела светлое платье, повязала на голову платок, чтобы волосы не выгорели и вышла на улицу.
Деревня дремала в летней истоме. Кое-где у заборов сидели старухи, перебирали горох, клевали носами. Собаки лежали в тени, высунув языки, и даже не лаяли на прохожих. Только кузнечики стрекотали в траве, да где-то далеко, за полями, гремела гроза, которая так и не доходила до их мест.
Маша шла по улице, напевая себе под нос какую-то мелодию, планировала заскочить за Петькой и его сестрой Нинкой, чтобы идти на озеро вместе, втроём, так веселее.
Но не дошла.
Из-за поворота, от дома Михаила, раздался оглушительный треск, будто рухнул забор, а следом раздался крик:
— Гаврила сорвался!
Гаврила: огромный, чёрный бык, с белым пятном на лбу, что жил у Михаила, крепкого хозяйственника, которого в последнее время стали называть нехорошим словом «кулак». Какой он кулак, если сам работает, не покладая рук, с утра до ночи в поле, и вся семья его, жена, сыновья, дочери, тоже вкалывают,? Не нанимают никого, не эксплуатируют, просто живут своим трудом, вот и живут в достатке. И дом у них полная чаша, и скотина ухоженная, и огороды - залюбуешься. Только время сейчас такое, что за достаток тот и могут назвать врагом народа.
Но сейчас было не до политики.
Гаврила — огромный бык, под два центнера весом, обычно был смирным и ласковым, как кот. Михаил говорил, что кормит его с руки, что тот ластится, как пёс, что дети его верхом на Гавриле катаются, и бык стоит смирно, только хвостом помахивает. Но раз в году, в самую жару, Гаврилу будто подменяли. Он срывался с привязи, бесился, носился по деревне, пытался поднять на рога кого ни попадя, крушил заборы, топтал огороды, а потом, через час-другой, так же внезапно успокаивался и снова становился ласковым, как телёнок, тыкался мокрым носом в ладонь, мычал виновато.
Мужики в деревне пытались понять, в чём дело. Говорили, что это «бычья болезнь», что у всех так, что это время гона, но у Гаврилы никакого гона не было, не бывает это на час-два.
- Бесы, — шептали старухи, крестясь. — Бесы в него вселяются, вот и бесится.
Михаил отмахивался, но в душе, наверное, тоже не находил объяснения.
И вот сегодня, когда Михаил уехал в районный центр по каким-то делам, а дома остались только бабы да малые дети, Гаврила сорвался, рванул по деревне. Люди хватали детей, прятались за плетни. Кто-то бежал с вилами, но разве вилами остановишь обезумевшего быка?
А Маша стояла посреди улицы, не побежала, стояла, прищурившись, глядя, как огромная чёрная туча надвигается на неё, сотрясая землю тяжёлым топотом. Из ноздрей Гаврилы вырывалось сопение, глаза налились кровью, рога были опущены, он явно целил в неё.
Позади, у заборов, кричали люди:
— Беги, девка, с ума сошла!
— Машка, спасайся!
Но Маша не двигалась, знала, что бежать поздно, да и некуда, и не от кого. Она вдруг поняла, что может остановить быка, чувствовала эту силу внутри себя, горячую, тягучую, как расплавленный металл, которая поднималась откуда-то из глубины.
Гаврила приближался. Осталось десять шагов, пять, три.
Маша выдохнула, прищурилась ещё сильнее и сказала негромко, но так, что услышали все:
— А ну, стой!
Бык как на стенку налетел.
Он затормозил так резко, что копыта его взрыли землю, выбросив вверх облако пыли и комья дёрна. Гаврила замотал головой, замычал злобно, недоумённо, не понимая, что за сила остановила его на полном скаку, копытом бил о землю. Глаза его, налитые кровью, уставились на Машу, и в них плескалась ярость.
Сейчас он походил не на деревенского быка, а на героя корриды: разъярённого, неукротимого, готового растоптать любого, кто посмеет встать у него на пути, но топтать он не мог, ноги не слушались, будто приросли к земле. Маша стояла перед ним: маленькая, худенькая, в светлом платье, с платком, съехавшим на затылок, и смотрела в упор, так смотрят на расшалившегося щенка, которого пора ставить на место.
— Ты чего разбегался и хулиганишь? — спросила она, и голос её звучал ровно, без страха, но с той особенной, твёрдой ноткой, какую используют матери, когда отчитывают непослушных детей. — Думаешь, дядьки Михаила дома нет, и усмирить тебя некому?
Бык замычал. Мычание его было длинным, низким, и в нём слышалось что-то жалобное, будто он оправдывался, будто просил прощения.
— И не мычи на меня, — Маша шагнула вперёд: один шаг, другой. Гаврила попятился, но не на неё, а от неё, словно вдруг понял, кто здесь главный. — Пошли обратно, ишь как всех перепугал: Детей малых напугал, баб старых до сердечной колики довёл. А если б кого на рога поднял? Что тогда? На мясо бы пустили, и правильно.
Она подошла к быку, взяла его за обрывок верёвки, что болталась на шее — видно, сорвался он вместе с привязью, и пошла вперёд, не оглядываясь. Гаврила потрусил за ней, как послушная собачонка, низко опустив голову, виновато мыча на каждом шагу.
Из-за плетней, из-за заборов, из-за приоткрытых калиток на них смотрели люди. Смотрели на маленькую девочку, которая вела за собой огромного быка, и не верили своим глазам. Кто-то крестился, кто-то открывал рот, но не мог вымолвить ни слова, кто-то, опомнившись, бежал следом, чтобы убедиться, что не мерещится.
А Маша шла и выговаривала Гавриле, как нашкодившему коту:
— Ещё раз начнёшь хулиганить, накажу, не пожалею. Человека повредишь, вообще на мясо отправлю. Ты уже стал наглым, Гаврила. Своим коровам характер показывай, а не по деревне бегай. Понял?
Бык мычал в ответ: то ли соглашался, то ли оправдывался, то ли просто не мог молчать. Глаза его, ещё минуту назад налитые кровью и яростью, теперь смотрели виновато. А хвост его, которым он ещё недавно хлестал себя по бокам в припадке бешенства, теперь мирно обмахивал бока, отгоняя слепней.
У ворот Михайлова подворья Маша остановилась, привязала быка к толстому столбу, что держал ворота, затянула узел покрепче. Гаврила стоял смирно, даже не дёргался, только вздыхал тяжело, всем своим огромным телом.
Маша отступила на шаг, оглядела его с головы до ног (с рогов до копыт) и погрозила пальцем:
— Больше не шали, стой здесь, жди хозяина. И помни: я вижу всё, до тебя, Гаврила, доберусь, если что.
Бык вздохнул ещё раз, лёг на землю. Он выглядел таким усталым и смирным, что Маша невольно улыбнулась, развернулась и пошла прочь.
За спиной её шептались. Кто-то восхищался, кто-то пугался, кто-то уже сочинял историю, которую будут пересказывать вечером у колодца.
— Чудо, — говорили одни. — Истинное чудо.
— Не чудо, — отвечали другие, понижая голос. — Колдовство.
— А может, и не колдовство, — вздыхали третьи. — Может, просто девочка смелая.
Маша слышала эти разговоры, но не оборачивалась. Она шла к озеру, где её уже заждались Петька с сестрой, и на губах её играла лёгкая, чуть заметная улыбка.