***
***
А ночами Машеньке снились сны. Не те, путанные, обрывочные, что забываются с первым лучом солнца, а ясные, как утренняя роса на траве, глубокие, как омут в лесной чаще. Она видела во сне красивую зеленоглазую женщину — точь-в-точь как она сама, только старше, мудрее, с глазами, в которых плескалась вечность. Женщину ту звали так же Маша. И говорила она с ней без слов, одним взглядом, одной улыбкой, и Машенька понимала всё, что та хотела сказать, хотя, проснувшись не могла бы пересказать ни единого слова. Он точно знала, что эта красивая женщина – она. А почему она сейчас маленькая девочка?
- Позднее, ты узнаешь это позднее,- шептала красавица.
Снилась ей маленькая девочка Настя: светловолосая, испуганная, с синяками на худеньких руках. И Машенька во сне обнимала её, гладила по голове, шептала: «Не бойся, теперь я с тобой, я тебя не отдам». Снился воин Егор — суровый, с мечом, в кольчуге, но с глазами такими добрыми и усталыми, что сердце сжималось от жалости и любви, хотя Машенька никогда не видела его наяву.
Она не рассказывала о своих снах ни отцу, ни матери, чувствовала, что не время. Да и как расскажешь такое? Скажут - воображение, наслушалась сказок, перегрелась на солнце, а она знала, что это память крови, которая текла в её жилах, древняя, как эти леса, как эти реки, как сама земля под ногами.
Маша бегала в школу: обязательно надо было учиться писать и считать, узнавать всё, что положено знать человеку в её возрасте. Татьяна с Иваном в этом были тверды:
- Без грамоты, дочка, ты сейчас как без рук. Раньше можно было одной силой жить, а нынче бумажки, справки, отчёты. Всё читать надо, всё понимать.
И Маша слушалась, хотя уроки давались ей легко, даже слишком легко. То, что другие зубрили часами, она схватывала на лету, будто уже знала это когда-то, а теперь просто вспоминала.
Ходить в школу ей приходилось дальше всех, жили-то Татьяна и Иван на самой окраине деревни, у самого леса. Изба их стояла на отшибе, последняя в ряду, а дальше только поле, перелесок и та самая чаща, куда даже грибники захаживали с опаской. Зимой Маша пробиралась по сугробам, иногда по колено, иногда по пояс, сжимая в руке узелок с завёрнутым в тряпицу куском хлеба да парой варёных картофелин. Осенью месила грязь, которую не брали никакие сапоги. Весной обходила лужи, радуясь первым проталинам и звонкой капели.
Но она не жаловалась. Ей нравилась дорога: длинная, через всё село, мимо чужих домов, мимо лающих собак, мимо старух на завалинках, которые провожали её взглядами, кто с любопытством, кто с неприязнью, кто с затаённым страхом.
- Вон пошла, Иванова-то девчонка, — шептались за спиной. — Глаза-то, глаза-то какие….
Маша слышала эти шепотки, но не оборачивалась, не замедляла шаг, шла прямо, гордо, как и подобает той, в ком течёт древняя кровь, даже если сама она об этом ещё не знала до конца.
В школе её не обижали, но и не жаловали особой дружбой. Держалась Маша ровно, спокойно, не лезла в драки, не ябедничала, но и спуску не давала, если кто норовил обидеть. Учителя её хвалили за прилежание, но иногда поглядывали с недоумением: слишком уж быстро она схватывала новые темы, слишком уж глубоко понимала то, что другим давалось с трудом.
- Одарённая девочка, — говорили они Татьяне.
Татьяна кивала, улыбалась, гордилась своей девочкой.
Сосед по парте, Петька, веснушчатый, вихрастый, с вечно оттопыренными ушами, за что его дразнили «лопоухим», был единственным, кто относился к Маше без опаски, без той странной отчуждённости, какая чувствовалась в других детях.
— Машка, — спросил он однажды, когда они сидели на уроке, а учительница писала на доске что-то нудное про колхозные урожаи. — А ты не боишься так близко к лесу жить? Там же волки зимой. И леший, говорят, водится, и всякое разное.
Петька говорил это шёпотом, но в глазах его было искреннее любопытство, смешанное с мальчишеским восхищением. Жить у леса было, в его понимании, почти подвигом.
Маша повернула к нему голову, посмотрела своими зелёными глазами: спокойно, чуть насмешливо.
— Петька, — сказала она негромко, но твёрдо, так, что сосед сзади невольно притих, прислушиваясь. — Лес не предаст, он свой, никогда не обидит того, кто приходит к нему с добром. А вот некоторых людей надо бояться, они разные бывают.
Петька хотел возразить, но почему-то не смог. Слова застряли в горле, и он только кивнул, отводя глаза. А Маша снова уставилась в доску, делая вид, что внимательно слушает учительницу, но на самом деле она слушала другое. За окном, сквозь двойные рамы, сквозь морозный узор на стёклах, доносился едва уловимый шёпот. Ветер. Он звал её. Он рассказывал ей то, чего не мог рассказать никто из живых.
К десяти годам она научилась слышать то, что другие не слышали. Ветер, который для обычного человека просто шумел в ветвях, для неё складывался в слова, в целые истории, в древние, мудрые наставления. Она могла стоять на опушке, закрыв глаза, и слушать, как лес рассказывает ей о смене времён года, о том, какие травы сейчас набрали силу, а какие ещё ждут своего часа, о том, где затаился зверь, а где лучше не ходить, потому что земля там зыбкая, ненадёжная.
Приходили знания и во сне, те самые сны: яркие, цветные, полные лиц и голосов.
К десяти годам она уже знала — точно знала, без тени сомнения, — что она Берегиня. Последняя в роду? Или первая в новом? Она не понимала ещё. Но чувствовала: знание вернулось к ней, упало в душу, как семя в мягкую, прогретую солнцем землю. И теперь оно будет расти, крепнуть, набираться сил. Оставалось только ждать, ждать скорого взросления, когда уронит она первую кр о вь и войдёт в полную силу. Тогда откроются все двери, тогда лес заговорит с ней в полный голос, тогда она сможет делать то, для чего родилась.
Но и сейчас, в свои десять лет, она уже многое могла. Например, просить землю, чтобы родила, просить небо, чтобы не засушило, просить лес, чтобы дал грибов и ягод. И земля слушалась, небо слышало, лес откликался.
На огороде у Татьяны и Ивана всё всегда росло замечательно. Даже в самые плохие годы, когда на соседние участки обрушивалась засуха, когда дожди заливали картошку, когда град побивал капусту, у них всё было в порядке. Огурцы хрустели, помидоры наливались соком, морковь росла сладкой, как мёд, а капустные кочаны были такими тугими и большими, что их с трудом поднимали вдвоём.
Соседи дивились, качали головами, завидовали втихомолку.
— Это всё Татьяна, у неё рука лёгкая, что ни посадит, всё взойдёт.
- Расти, тянись к солнышку, пей водицу. Я тебе помогу.