начало
***
***
А однажды, когда Машеньке было уже лет семь, она сама спросила, глядя матери прямо в глаза своими удивительными зелёными глазами:
— Мама, а почему меня чужие тёти спрашивают, откуда я взялась?
Татьяна посадила её на колени, поправила выбившуюся из косы прядь.
— А ты что им отвечаешь?
— Ничего, я ухожу.
Татьяна вздохнула, помолчала, собираясь с мыслями. Не врать же ребёнку? Враньё — оно всегда наружу вылезет, и доверие тогда не вернёшь.
— Слушай, дочка, — сказала она, глядя в эти серьёзные, не по годам мудрые глаза. — Бог сам решает, как ребёнку в семью прийти. Кто-то рожает, мучается, дитя на свет производит. А тебя к нам принесли, на порог положили в холодную ночь. Может, та женщина, что родила тебя, не могла тебя растить. Может, боялась или стыдилась, или ее саму кто заставил. Не нам судить.
Машенька слушала, не перебивая.
— Я не смогла родить, — продолжала Татьяна, и голос её чуть дрогнул, но она взяла себя в руки. — Такая судьба. А другая родила для нас, видно. Для тебя и для нас. Спасибо ей, той, неизвестной, что не убила, не бросила где-нибудь в лесу, а принесла к людям, к нам. А мы тебя взяли и любим, и всегда любить будем. Поняла?
Машенька молчала долго, потом обхватила мать за шею худенькими ручками, прижалась щекой к её щеке и прошептала:
— Поняла, мама, ты моя мама. И папа мой. А та… я её не знаю и знать не хочу.
Татьяна обняла её крепко-крепко, боясь отпустить, боясь, что этот миг, такой полный, такой настоящий, когда-нибудь кончится. Но он не кончался. Он длился, и будет длиться, потому что любовь не кончается. Она переходит из одного сердца в другое, из века в век, от матери к дочери.
Так и росла Машенька, зная правду, но не тяготясь ею, потому что правда без любви — это тяжесть, а с любовью — это просто часть жизни, как небо над головой, как земля под ногами. Было и было. А что было до - неважно. Важно, что сейчас.
Особенно любила Машенька ходить с отцом и матерью в лес.
Лес начинался сразу за огородами, за картофельными полями, за ветхой изгородью, где росли старые, замшелые берёзы. Сначала он был редким, светлым, с тропинками, протоптанными деревенскими ребятишками. Но чем дальше, тем гуще, тем таинственнее. Сосны смыкали кроны, пропуская сквозь иглистый шатёр только редкие, золотые лучи. Пахло здесь хвоей, прелыми листьями, грибной сыростью и той особенной, древней тишиной, которая бывает только в самых потаённых уголках, куда редко ступает человеческая нога.
Татьяна собирала грибы: боровики, подосиновики, лисички. Иван нёс корзину, иногда останавливался, показывал Машеньке то птицу, то белку, то муравейник, по которому сновали деловитые, вечно спешащие муравьи. А Машенька… Машенька слушала.
Она не сразу поняла, что происходит. Сначала ей казалось, что ветер н просто шумит, как шумит всегда, и летом, и осенью, и в зимнюю стужу, когда метель заметает тропы, но однажды, когда ей было лет шесть, она вдруг отчётливо различила в этом шуме слова.
Не так, как говорят люди, иначе: беззвучно, но ясно. Ветер не шептал — он вплетал свои послания в шелест листвы, в покачивание ветвей, в лёгкое дуновение, что касалось её щеки, как мамина ладонь.
- Иди, — говорил ветер. — Иди сюда, возвращайся. Тут твоё место, тут ты нужна.
Машенька замирала, прислушивалась. Иван и Татьяна шли впереди, не замечая, что дочка остановилась, вскинула голову, ловит нечто невидимое.
— Маша, ты чего? — окликал отец.
— Ничего, — отвечала она, догоняя. — Ветер сказывает что-то. Я не пойму пока, но он зовёт.
Иван переглядывался с женой. Татьяна только плечами пожимала:
— Детское воображение. У всех дети в этом возрасте что-то выдумывают. У кого друзья невидимые, у кого сказочные звери. У неё — ветер.
Но Иван сомневался. Слишком серьёзной была Машенька для обычных детских выдумок. Слишком пристально смотрела она туда, в глубину леса, где даже взрослым становилось не по себе.
А потом началось другое.
Лесные звери, которые обычно сторонятся человека, перестали бояться Машеньку. Белка могла спуститься по стволу и сидеть на нижней ветке, глядя на девочку чёрными бусинками глаз, и не убегать. Заяц, которого Иван как-то поднял из травы, вместо того чтобы кинуться наутёк, прижался к земле, замер, а потом подбежал к Машеньке, прямо к ногам, сел и смотрел снизу вверх доверчиво, но настороженно.
— Папа, смотри, — воскликнула девочка, замирая от восторга. — Он не боится!
— Не боится, — хрипло подтвердил Иван, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Он не был суеверным человеком, в бога верил, но без фанатизма, а в леших да в русалок не особо. Но тут… тут что-то было не так. Заяц, который должен был улепётывать со всех ног, сидел у ног его дочери, и девочка гладила его по тёплой, вздрагивающей спинке, и он не убегал.
— Маша, ты его отпусти, — сказал Татьяна, подходя ближе. — Осторожнее, он дикий.
— Я осторожна, — ответила девочка. — Он сам пришёл, ему страшно одному. Зайка ищет защиту.
Татьяна хотела сказать что-то ещё, но осеклась. Заяц, будто услышав слова Машеньки, ткнулся носом в её ладонь, посидел ещё мгновение и — скок! — исчез в высокой траве.
Но это было не единственное чудо.
Лиса, которую они однажды встретили на опушке: рыжую, с хитрой мордой и умными янтарными глазами, не убежала, не затаилась, вышла на тропу, села, посмотрела на Машеньку долгим, внимательным взглядом. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Татьяна перекрестилась, а Иван невольно положил руку на топор, висевший за поясом.
Но лиса не нападала, она просто смотрела. И Машенька смотрела на неё.
— Здравствуй, рыжая, — сказала девочка негромко.
Лиса моргнула, тряхнула пушистым хвостом и неторопливо, будто нехотя, скрылась в чаще.
— Ну и дела, — выдохнул Иван, вытирая вспотевший лоб. — Что это было?
— Не знаю, — тихо ответила Татьяна. — Но мне кажется, Ваня, у нашей дочки дар.
— Какой дар?
— Не знаю, но дар.
В тот вечер, когда вернулись домой, Машенька долго сидела на крыльце, глядя на лес, который чернел на горизонте, дышал, жил своей огромной, непостижимой жизнью. Ветер трепал её русые волосы, шептал что-то ласковое, успокаивающее.