Терентий и раньше замечал, что хлеб на столе кто-то надкусывает. Думал — мыши. А когда нашёл под своей подушкой засохшую прошлогоднюю клюкву, понял: мыши так не шутят. Но самым страшным было не это. Самым страшным было утро, когда он проснулся от того, что кто-то огромный и тёплый дышал ему прямо в затылок. Дышал ровно, спокойно и совсем не по-звериному — будто проверял, живой ли ещё его сосед по зимовью.
******
Ночь тяжело легла на тайгу. Ещё одна ночь — глухая, тягучая, стылая. Звёзды перемигивались, дрожали в бескрайнем, бездонном, опрокинутом небе. Мерцали так, словно шевелились, двигались друг против дружки. «Господи, сколько же вас там понатыкано. А ведь есть ещё какие-то звездочёты — поди попробуй их всех пересчитать». А луны нет, в лесу темень. Глухая, непроглядная темень.
Терентий глянул по сторонам, будто хотел удостовериться: всё ли ладно в его тайге, всё ли спокойно и надёжно, что утром снова станет светло, выглянет солнышко, и лес — каждое деревце — обрадуется ему, улыбнётся при встрече и нежно тронет за плечи своими растопыренными ветвями. А сейчас ночь — она взяла верх, и надо отдыхать. Просто отдыхать.
Он на ощупь ухватился за дверную скобу и нырнул в низенькую дверь зимовья.
— У-ух! Примораживает, — передёрнул плечами, даже руками встряхнул и потянул их над печкой. Печка гудела, чуя уличный морозец, и чуть алела возле трубы. Такая уж дурная привычка — выскакивать на воздух в одной рубахе, если ненадолго: по малой нужде или собакам миску сунуть, когда ещё с собаками охотился. Выскочит в одной рубахе, а потом трясётся над печкой — прохватывает морозец-то.
Охотился Терентий один. В полном одиночестве. Жил здесь, в тайге, всю зиму — с ранней осени и до самого марта, когда солнышко уже больно слепило глаза, когда на крыше зимовья вытягивались прозрачные сосульки и звенела весёлая капель. Только тогда, по раскисшему снегу, по снежной каше, он выбирался домой, в деревню. Да и тогда уходил нехотя, всё оглядывался на зимовье, будто раздумывал: идти ли дальше, не вернуться ли. А когда избушка скрывалась из виду, всё равно оглядывался, ласкал и ласкал глазами оставшиеся таёжки.
Раньше, когда Катюха была жива, он непременно выходил с промысла на новогодние праздники — ждал эти дни, на календарике крестики ставил, торопил время. А потом, после праздников, когда все охотники уже снова по таёжкам разбегались, он всё дома копошился, всё находил какие-то дела, чтобы подольше задержаться. Даже сам за собой замечал: уходит на промысел с неохотой, особенно во вторую половину зимы. Будто жалко было расставаться с Катюхой. А жена его, та самая Катюха, была женщиной радостной — по жизни радостной, весёлой, лёгкой. Светлая была женщина. С ней и жилось легко, просто.
Детей у Терентия с Катериной выросло двое: сын, он старший — Витькой назвали, и дочка Галя. Такая говорунья, такая рассказчица — не переслушаешь. Тоже лёгкая девочка, вся в мать: радостная, по любому поводу удивляется и радуется, любуется жизнью. Витька тоже был нормальный, не бука какой — свойский паренёк, пока в армию не сходил.
Что уж там с ним сделали? Вроде и служил-то в спокойном регионе, не в горячей точке какой, чтобы так психику сорвать, — а вернулся — не узнать. И молчит, ничего не рассказывает. Что ни спроси — буркнет два слова, и те через губу, как-то небрежно, неряшливо бросит. А через месяц вообще съехал, подался в район, на комбинат устроился, там же и общежитие получил. Видеться стали совсем редко, словно чужие.
— Чем же мы так провинились? Чем не угодили?
Чайник на печке перестал шепелявить, перестал ворчать, и стало слышно, как булькает и кипит его нутро. Терентий отодвинул его на самый край, приподнял крышку и привычно сыпанул в кипяток пригоршню заварки. Он всегда заваривал чай прямо в чайнике — так ему нравилось, так привык. Сел на нары, облокотился на стол и принялся крутить ручку приёмника. Весь мир подступил совсем близко: издавал загадочные звуки, играл музыку, пел песни, говорил на разных языках. Дивно. Они и не знают о тебе, и даже не догадываются, что ты где-то далеко-далеко, в маленькой избушке, среди бескрайней тайги, и вот — слушаешь их. Они о тебе даже не догадываются, а ты о них знаешь, слышишь их, можешь даже представить, как они выглядят.
А на улице мороз — вон от порога белёсая струйка пара тянется. И от оконца холодом тянет: заледенело всё, оконце-то. Один Терентий в тайге. Совсем один. В прежние времена с собачками ходил, по молодости ещё. Как все охотники. Как без собаки в тайгу? И у него, у Терентия, были собаки. Белок искали, за рябчиками бегали. Только чтобы хорошая собачка попалась, чтобы соболей гоняла или зверя держала — такого не случилось, не повезло с собаками. Ладно, если белку найдут, а то две-три за целый день. Не привелось настоящей собачкой обзавестись за всю охотничью жизнь.
Уже сколько лет прошло — Галинка и та ни разу не приезжала, хоть бы на могилку к матери. Нет, не была. Письмо однажды прислала. Сообщала, что внучке уже четыре годика. Карточку там же, в письме, прислала — красивая девочка, с бантиком. Написала, что в деревню приехать не могут: больно уж здесь комары злые, ребёнку вредно. Глупая эта Галинка: как была растяпа, так и осталась — обратный адрес написать забыла.
В деревню — хоть не ходи. Дом быстро стал ветхим, пришёл в запустение. Огород за одно лето лебедой в человеческий рост заполонился, а на другой год крапива своё взяла. Даже в доме темно стало оттого, что крапива окна загородила. Скосил крапиву, отоптал — а свету всё равно мало. Взял веник, пыль со стёкол смёл — а свету как не было, так и нет. Дошло тогда: от Катерины свет-то исходил, от хозяйки.
После первой же зимы, которую изба простояла впустую — печь ни разу не топилась — в комнате обои отсырели и отвалились. Ещё Галинка подростком была, помогала матери клеить. Сперва газеты клеили, потом только обои. Теперь обои все упали. А в кухне обоев нет: там возле печки штукатурка ощерилась, отвисла от стены. Плохо, плохо без хозяйки.
Фёдор, сосед, как-то завёл разговор:
— Дескать, женился бы ты, Терентий. Вон, баб сколько свободных в деревне.
Про головёшки рассказывал, которым вместе тлеть ловчее, надёжнее. Но Терентий молчал, только хмурился.
— Нет, Федя. Не надо мне никого. Да и Катерина… ей же видно всё.
— Придумываешь. Катерину приплёл. Дом вон в запустении. Хоть бы калитку поправил. Собаку заведи что ли. Столько лет — и всё один.
— Собака, Федя, от одиночества не избавит. Можно и с женой жить, и с людьми, а оставаться одиноким. Одиночество, Федя, это такое состояние, сложное состояние, и женитьбой его не исправить.
Прошло две зимы. Два охотничьих сезона минуло. Терентий из тайги, как обычно, вышел поздно — уже снег начал кое-где оседать, мокнуть, преть на солнышке, на реке появились огромные промоины, — тогда и явился таёжник домой. Фёдор, единственный, кто ждал соседа, даже переживал за него, каждое утро выглядывал в окно, останавливая взгляд на трубе: не топится ли печка? — первый заметил живое шевеление в окошке и чуть не бегом пустился поприветствовать таёжника.
Соседи долго пили чай, согреваясь в простывшем за долгую зиму доме. Печка топилась весело, потрескивая сухими дровами, пламя то и дело вырывалось из-под раскалённой плиты, но тепла в доме пока ещё не было. Из всех углов так и тянуло сыростью, под потолком кое-где висел куржак. Новости рассказывал Фёдор. Он вспоминал все события, случившиеся в деревне за долгую зиму, и говорил без умолку. Терентий слушал своего товарища, заглядывая ему то в глаза, то прямо в рот, улыбался при этом — даже тогда улыбался, когда тот вспоминал невесёлые новости. Просто он был рад, что не один, рад, что хоть кто-то ждал его из тайги, ждал — и дождался.
Напившись чаю, друзья отсели от стола, придвинулись ближе к печке. Кирпичи ещё не прогрелись, пахли глиной и сыростью. Терентий, чуть помолчав, загадочно прищурил глаза и спросил у товарища:
— Ты, Федя, в цирке бывал? Чтобы со зверями, с верблюдами или со слонами? С другими, тоже.
— Нет. Не довелось, ни разу не бывал. Только по телевизору видел.
— По телевизору и я видел. А вот как оно вживую, чтобы рядом? Чудно, наверное.
— А что это ты цирком-то интересуешься? Мало тебе диких зверушек, ещё и ручных захотелось?
— Да так, интересно. Вот если синичку — птаху малую, — Терентий сжал кулак, показывая, какая малая бывает птаха, — ежели синичку прикармливать каждый день, она же привыкает к тебе. Конечно, привыкает. Прилетать станет постоянно, зная, что её тут кормят, не обижают. Можно даже с руки приучить крошки брать. Можно ведь?
— Знамо можно. Не пойму, ты птаху приручил, что ли?
— Никого я не приручил. Просто рассуждаю с тобой. С руки станет крошки брать, без опасения, что ты её схватишь. Доверится, значит.
— Ну. — Фёдор пошкрябал ногтями по бороде — давно небритая щетина трещала. — Значит, доверится. Она же малая, а мозгов вообще, считай, нет — вот и доверится.
— Нет, Федя, не по глупости она доверяется. Не по глупости. У меня возле зимовья белка живёт. Давно живёт, ещё собаки живые были. Они по первости всё лаяли на неё, а она сидит на нижнем сучке, смотрит на них, а они лают. А когда поняли, что я не собираюсь стрелять, и лаять перестали. На других лают, когда на охоту идём, а на эту — нет. Так она до того осмелела, что из собачьих мисок кашу подъедала. Собаки рядом лежат, посматривают на неё, а она прыг-прыг — и в миску. Сторожится, конечно, не полностью доверяет собакам-то. Чуть что — прыг на кедр, возьми её. А меня вообще не боится, понимаешь? Доверилась, значит. Собак не стало — так она даже в зимовье заходит. Веришь, нет? Чуть дверь оставлю приоткрытой — она шмыг, и уже на столе. То сухарь грызёт, то конфету. Очень печенье любит, из руки может взять. Веришь?
Терентий клонил на бок голову, придвигался ближе к товарищу, заинтересованно заглядывал в глаза, словно хотел убедиться, что тот верит.
— Да верю я, верю, — сам ухмыляется, хитро как-то. — Она, видно, тоже одинокая, вот вы там и сходите помаленьку с ума. Птички, синички, белочки.
— Не в этом дело, дорогой ты мой товарищ, не в этом. У одной эвенкийской охотницы в друзьях был старый глухарь. Можешь себе представить такое? Она его даже так и звала: Старик. Он её каждый день возле избушки встречал, когда она с охоты возвращалась. И так длилось много лет. А однажды не встретил. Не встретил, понимаешь. И на другой день не встретил, и на следующий. Она так расстроилась, что даже заболела. Ходила по тайге и искала Старика. Это называется дружба, Федя, привязанность и доверие.
— Чудности какие-то рассказываешь. А у самого глаза светом вспыхивают. Не иначе, как что-то случилось с тобой на охоте, или встретил кого. Или глухаря приручил.
— Заладил своё: птички, синички.
Терентий наполнил кружки свежим кипятком, добавил заварки. Снова придвинулись к столу.
— Вот, ещё слышал: будто бы один охотник волка вырастил. Воспитал, словно домашнего, и тот служил ему верой и правдой.
– Если с малых лет, тогда конечно, тогда ничего удивительного нет. С малых лет любого иноверца можно в своей вере вырастить, и преданным он станет, и верным.
Терентий вдруг прищурился, притушил взгляд, с трудом удержался, чтобы не сболтнуть лишнего, чтобы не выложить начистоту, что же с ним приключилось на самом деле там, в глухой далекой тайге. За окошком вовсю слепило весеннее солнце. По деревенским улочкам уже который день принимались напевно журчать ручьи. Затихнут на ночь, прихватятся тонкой корочкой мягкого льда, а с первым утром снова раздаются вширь, ликуя от приближающегося тепла. Снег сделался ноздреватым, тяжело осел, будто устав лежать.
– Ладно, Терёха, отдыхай. Побегу я, а то меня старуха моя уж заждалась, поди.
Фёдор зашагал торопливо мимо окон, покачивая головой, и загадочно чему-то улыбался своим мыслям.
Да, случилось. Даже другу – а может, единственному настоящему другу – не решился поведать, ведь не поверит. Скажет, что рехнулся старик. И снова в голове, точно кинолента, завертелись события минувшего сезона.
Завезли в угодья, как обычно, как все последние годы, на большом промхозовском водомёте – это лодка такая, на ней даже с полным грузом почти любые перекаты одолеть можно. Вот на этой самой лодке и доставили Терентия вместе с соседями с нижнего участка, братьями Тирскими. Сперва высадили их, выгрузив на песчаной косе напротив зимовья, а потом, ещё через два десятка километров, и самого Терентия – тоже прямо возле его зимовья. Лодка, освободившись от поклажи, легко развернулась в протоке и заскользила вниз по течению. Волны от ушедшего борта всё накатывали и накатывали на песок, будто прощаясь.
Вода уже остыла, осень стояла, поздняя, зябкая. Постоял он немного, мысленно проводил лодку за первый перекат – его не видать, он за поворотом скрылся, – а потом стал подниматься на берег, прихватив рюкзак. Сначала хотел сразу дойти до зимовья, поздороваться, так сказать, с местом, да передумал. Рюкзак оставил у тропы, сам спустился обратно, вытащил из кучи привезённых вещей чехол и собрал ружьё. Нашёл патроны. Тайга не терпит простоватого к себе отношения, не любит беспечности. Она в любую минуту может подкинуть человеку такой сюрприз, что ляжет потом тяжким грузом на всю жизнь. И хорошо ещё, если этот сюрприз позволит дышать дальше.
С заряженным ружьём подхватил рюкзак и подошёл к зимовью. Дверь, которую он всегда на лето оставлял распахнутой, надёжно подпёртой, на этот раз была наполовину прикрыта. В последние годы в угодьях частенько стали появляться туристы – видно, они и прихлопнули. Внутри было душно, воздух стоял застоявшийся, неживой. Он снова распахнул дверь пошире, подпёр лопатой, что валялась тут же, под ногами.
Всё будто оставалось на своих местах: даже кастрюли, перевёрнутые одна на другую и неустойчиво составленные на печи, так и стояли нетронутыми. Матрас, подушка, завёрнутые в одеяло и подвешенные к потолку, висели как висели. Всё на месте, но что-то тревожило Терентия, что-то изменилось неуловимо. Он снова крутанулся по избушке, вышел на воздух. Вокруг было спокойно, тайга будто радовалась приходу хозяина, улыбалась ему тихо и сдержанно.
Повесил ружьё на деревянную спицу, специально для того вбитую в стену, и пошёл на берег перетаскивать привезённый скарб. Когда в следующий раз зашёл в зимовьё, сразу понял, что именно его смущало, что было не так. Под нарами – не под теми, на которых он всегда спал, а под другими, через стол, – лежала огромная куча глины. Непросто куча, а целая груда, высотой едва ли не до самых нар.
– Опять крысы завелись? – пробормотал он с тревогой.
Однажды такая беда уже приключалась: из-за задержки с заброской пришлось держать продукты в приспособленном складе, и туда забрались несколько крыс. Так они и попали в тайгу, в зимовьё. Тогда они тоже рыли норы, вытаскивая наверх горы глины. Хорошо, Терентий тогда быстро распознал непрошеных гостей и так же быстро изловил их. Иначе мог остаться вовсе без еды на всю долгую зиму. И вот, снова под нарами – эта проклятая глина.
Терентий достал из рюкзака фонарик, опустился на колени и полез под нары. То, что он там увидел, повергло его в настоящий шок. Даже шоком не назовёшь – он впал в какой-то ступор, потерял дар речи. Выбрался назад кое-как, примостился на свои нары и сидел так с открытым ртом, забыв погасить фонарик.
Под нарами была свежая, заботливо приготовленная к зимовке… медвежья берлога.
Зимовье было большое, просторное. Сам охотник занимал левые нары, те, что к печке поближе, а правые использовал просто для хозяйственных нужд – там вечно торчало разное барахло. И вот под теми, дальними от печи, медведь и выкопал себе лежбище.
– Ничего себе новости… – выдохнул Терентий.
Он ещё посидел, хлопая глазами, пытаясь хоть что-то придумать. Но ничего не придумывалось. Совсем ничего. Снова опустился на колени и опять полез под нары. Обследовал всё досконально, до последней мелочи.
– Чёрт возьми. Что это берлога – сомнений нет. Почти нет. Больно уж она мала. Но что обжитая – это точно. Здесь кто-то всё лето прожил. Если медведь – то почему он в зимовье ничего не тронул, не напакостил? Ведь они, когда забираются в избушку, всё вверх дном переворачивают, всё портят, крушат.
Да, собачка бы сейчас не помешала в такой ситуации. Ясно одно: новый хозяин может заявиться в любую минуту.
И он заявился.
Впервые Терентий увидел хозяина берлоги через три дня после того, как приехал на промысел. Медведь вышел на опушку ельника, что от зимовья рукой подать – на верный выстрел. Встал на задние лапы, прикрываясь молодой ёлочкой, так что видна была только голова да лапы, бессильно висящие вдоль туловища. И внимательно, по-хозяйски рассматривал человека. Терентий попятился к зимовью – ружьё было в двух шагах, два жакана в стволах. Но медведь не стал дожидаться, скрылся быстро и бесшумно, даже ни одна веточка не качнулась вслед.
Охотник присел на чурбак, продолжая сжимать в руках ружьё. Оглядывался по сторонам тревожно:
– Где-то должна быть и мамка. Уж больно мал этот для самостоятельной жизни.
Он, конечно, понял, что на глаза показался прошлогодок – пестун. Но чтобы он один, сам по себе жил – такое даже в голову не приходило. Мамка не появилась. Охотник ещё посидел в напряжении, осеннее солнышко припекало затылок. Вдруг откуда-то стремительно прилетела синица и, чуть крутнувшись в воздухе, уселась прямо на ствол ружья. Часто и торопливо перебирала чёрными лапками по воронёной стали – коготки не могли зацепиться за гладкий металл, и лапки скользили. Синица взлетела снова и тут же опустилась человеку на колено. Доверчиво смотрела блестящими глазками по сторонам, тоненько попискивала.
– Прилетела, подруга, – тихо сказал Терентий, и что-то теплое шевельнулось у него в груди. – А я уж потерял тебя, думал, изловил тебя какой-нибудь сокол-разбойник. Они такие, к ним доверия нет. Пойдём, я тебе хлебных крошек вынесу.
Он поднялся, поставил ружьё на место, вынес из зимовья чашку с куском хлеба и крошками, поставил на тот самый чурбак, где только что сидел. Тотчас же откуда-то сбоку на хлеб села синица и принялась ковырять его острым клювом. Вторая, более боязливая, примостилась на краю чашки и всё оглядывалась пугливо.
– О, да ты подругу привела. Это правильно. Это хорошо.
Мамка, которую Терентий поджидал у зимовья несколько дней, так и не появилась. Да и медвежонок – Терентий по-другому о нём и думать не мог, уж больно тот казался небольшим, – тоже не показывался.
Осенняя погода переменчива. Только что стояли весёлые, тёплые деньки, радуя человека скупым, неярким солнышком, – и вот уже всё небо заволокло серыми, свинцовыми тучами. Промозглый, сырой ветер лезет за воротник, холодит спину. Деревья, туго сопротивляясь, гнутся под его напором, роняют на пожухлую траву остатки иголочек, кое-где проносятся запоздалые рыжие листья.
Утром Терентий вышел по воду – и увидел, что береговые камни обросли ледком. В тихом месте, где он обычно зачерпывал ведром воду, тоже стоял прозрачный, нежный, как стёклышко, ледок. Прикладом ружья легко проломил эту хрупкую корку, зачерпнул воды. Теперь он везде ходил с ружьём – хоть по воду, хоть по малой нужде. Пролетали колючие крупинки первого снега. Они не задерживались на мохнатых лапах елей, проваливались ниже, ниже и прятались в траве, полёгшей от осенних дождей. Но это были лишь самые первые вестники зимы. Терентий понимал: снега с каждым днём будет всё больше. Он заполнит всё пространство среди примятой травы, потом укроет и саму траву, потом повиснет на ветвях елей и прочих деревьях – и тогда начнётся настоящая, суровая зима.
Впервые Терентий вышел на путик, ещё сомневаясь, стоит ли настораживать капканы, но всё же пошёл. Главным делом он назначил себе ремонт ловушек, а ещё, если повезёт, подстрелить пару рябчиков для приманки. Он считал, что рябчик – это самая лучшая наживка при ловле соболей. Пробовал и рыбу, и тушки ондатры, и просто мясо – всё это не притягивало диких зверьков в ловушку так, как маленький кусочек рябчика.
Переходя от одной ловушки к другой, Терентий вспоминал, что было здесь в прошлом сезоне, что в позапрошлом. Он легко мог припомнить любой удачно поставленный капкан, равно как и свой обидный промах, даже если тот случился несколько лет назад. Продвигаясь по путику, он ремонтировал и делал новые крыши над капканами, зная по долгому опыту: хорошая крыша над ловушкой – это залог успеха на всю зиму, на весь долгий сезон.
Снежок перестал, но стылый ветер всё гнал и гнал низкие, брюхастые тучи куда-то на север. С рябчиками не повезло – с трудом добыл всего одного. Попадались ещё несколько раз, но улетали, точно шальные: видно, такая непогода и на них оказывала своё тягостное влияние.
Возле зимовья он осмотрелся – всё тихо, всё спокойно. И только когда уже взялся за ручку двери, заметил, что дверь приоткрыта. Потянул. Почти в тот же миг из зимовья кубарем вылетел медведь, едва не сбив с ног самого хозяина, и стремительно скрылся в ельнике. Терентий кинулся было к ружью, которое уже успел повесить на место, но так и замер с протянутой рукой.
Во-первых, медведь уже убежал. А во-вторых… Ну, какой же это медведь? Уж больно он был некрупный – даже для пестуна маловат. Правда, круглый, а это значило, что он сытый, накопил за лето достаточно жира для долгой спячки. В зимовье снова всё оставалось на своих местах, словно зверь просто проходил из двери прямиком в своё убежище, совершенно не интересуясь тем, что его окружало. Наверное, так оно и было.
Тонкий снежок, покрывший землю местами за ночь, позволил охотнику понять: медведь здесь и ночевал – в ельнике, бродил вокруг зимовья и даже заглядывал в оконце, вставая на задние лапы. Следов медведицы не было. Терентий обошёл большой круг и вернулся в зимовье по берегу протоки. Один. Совсем один в этой глухой, настороженной тайге, где под соседними нарами мирно спал незваный, но какой-то удивительно мирный гость.
Это окончательно укрепило его в мысли, что медведицы, скорее всего, уже давно нет на свете. И медвежонок выживал как умел, совсем один, сам по себе – а для такого юного возраста это невероятно тяжело. Мать не успела научить его ничему: ни как добывать и отыскивать пропитание, ни кого и чего следует страшиться, ни как прятаться, ни где и каким образом строить себе берлогу. Всё это он постигал и узнавал лишь по наитию, только на том, что было заложено в нём глубоко, на генном уровне. Он просто жил так, как получалось.
Через день они снова увидели друг друга. Терентий стоял с охапкой дров, собираясь зайти в зимовье, а медведь вышел из ельника, как-то обречённо опустился на землю, опираясь на передние лапы, и уставился на человека. Смотрел без всякой опаски. А может, только казалось, что без опаски. Может, внутри у него бушевала целая буря, может, он с огромным трудом перебарывал свой страх перед человеком, может, лишь едва-едва удерживал себя, чтобы не броситься со всех ног в спасительную лесную кромку. Но сидел и глядел.
Терентий осторожно пошевелился, развернулся лицом к зверю и заговорил медленно, вполголоса, почти шёпотом:
– Получается, дружок, что ты не собираешься искать себе другое жильё. Но и меня пойми: мне тоже деться некуда. Это мой дом, я здесь на всю зиму. Так что, если хочешь, если сможешь, давай зимовать вместе.
Медведь отвёл глаза, опустил тяжёлую голову – будто вправду понял каждое слово и теперь обдумывал услышанное. Потом медленно приподнялся, развернулся и исчез в чаще.
Прошло ещё несколько дней – слякотных, невесёлых. Снежок, что накопился к тому времени, превратился в кашу, потом затвердел от ночных заморозков, сделался настом, а там снова закружило, замело – таёжники говорят в таких случаях: погода ломается на зиму. Терентий ещё несколько дней провёл на путиках, начал потихоньку поднимать капканы. Однажды, вернувшись с охоты, повторилась та же история: медведь снова оказался в зимовье и снова выскочил ему навстречу. Но на этот раз не убежал, не скрылся из виду, а улёгся тут же, возле поленницы дров, и старался не глядеть на человека – только чуть слышно ворчал, будто обиженно бормотал что-то себе под нос.
А к ночи ветер стих, даже потеплело, и огромными, мягкими хлопьями повалил густой снег. Терентий вытащил старое одеяло, застелил им нары, а краем спустил его до самого пола, чтобы полностью отгородить медвежью берлогу от остального зимовья. На ночь дверь он закрывать не стал – оставил небольшую щель. Он понимал: именно в такую погоду, под такой обильный снегопад, медведи и укладываются в свои приготовленные лежки на долгую зимнюю спячку.
Под утро он проснулся оттого, что замёрз. Дверь была приоткрыта сильнее, чем он её оставил. Терентий понял: медведь залез в берлогу, за то самое свешенное одеяло. Прислушался – но никаких звуков не услышал. Тихонько притворил дверь и подбросил дров в печку.
– Теперь будем жить тихонько, – прошептал он.
И вправду: уважая сон своего необычного сожителя, с которым судьба свела его в этом охотничьем сезоне, Терентий старался вести себя как можно тише. Не брякал мисками, не гремел заслонкой печки, не ронял на пол поленья. Даже радио включал почти шёпотом и подносил приёмник к самому уху, а когда новости заканчивались – выключал вовсе. Медведь то спал совершенно беззвучно, то вдруг начинал сопеть и даже похрапывать. Потом, будто спохватывался, снова затихал, лежал тихо-тихо, и казалось – прислушивается к окружающему пространству.
У Терентия была тяжёлая, металлическая кружка – ещё от деда досталась, из какого-то медного сплава сделанная, а ручка узорчатая, витиеватая. И вот однажды он уронил эту кружку со стола. Она звонко грохнулась и долго «пела», пока катилась до самого порога. Медведь даже рявкнул спросонья – глухо, тревожно. Терентий похолодел: подумал, что тот сейчас вылезет. Но всё обошлось. Всю ночь в зимовье стояла звенящая тишина, а уже утром медведь снова засопел – уснул. После этого случая охотник даже готовить себе еду стал на костре на улице – боялся беспокоить сожителя и лишним шумом, и запахами пищи.
Однажды, уже во второй половине зимы, медведь выбрался из берлоги. Но был в тяжёлом, полусонном состоянии. Постоял, с трудом соображая, где он и что с ним, при этом покачивался из стороны в сторону, потом сел и уронил голову на грудь. Долго сидел так, обессиленно. Терентий наблюдал за ним в полной растерянности – не знал, что делать. Хотел уже отворить дверь, чтобы выпустить зверя на волю, но тот поднялся и снова залез под нары. Больше не вылезал до самой весны.
Все капканы были закрыты, пушнина аккуратно упакована в мешки, в зимовье наведён образцовый порядок – можно было идти домой. Три дневных перехода с ночёвками в знакомых избушках – и всё, деревня. Но Терентий всё тянул, всё откладывал свой уход. Он хотел дождаться, когда проснётся и вылезет из берлоги его молчаливый сосед. Уже под берегом протоки появилась длинная промоина – верный признак совсем близкого тепла, настоящей весны. Уже с одной стороны крыши полностью растаял снег, а медведь всё спал.
– Да сколько же можно спать? – не выдержал как-то Терентий. – Мне же домой надо. Меня же сосед потеряет.
Медведь вылез на другой день. Терентий сидел на чурбаке и кормил остатками сухарей синиц. Те бойко прыгали по его рукам, крепко цепляясь крохотными коготками за старческие, мозолистые пальцы. Медведь медленно просунул морду в дверную щель и с наслаждением, глубоко втянул сырой, пьянящий весенний воздух. Высунул голову, ещё помедлил – и вышел наружу весь, целиком. Он ещё не отошёл от сна. С трудом переставляя тяжёлые ноги, подошёл к человеку и, тыкаясь носом в его штаны, долго принюхивался. Потом сделал ещё несколько неуверенных шагов и лёг прямо на тропинку, на сырой, талый снег, и стал легонько лизать этот снег, едва прикасаясь к нему розовым языком.
Утром, по приморозку, Терентий ушёл в сторону дома. Первая его ночёвка будет в зимовье братьев Тирских. Провожали его беспокойные синицы – они рано встают и почти весь день проводят возле чашки с остатками сухарей. Не было в этом году знакомой белки – может, куда-то переселилась, а может, случилось несчастье. Жизнь полна неожиданностей.
У поленницы дров лежал медведь. Шуба на нём лоснилась от яркого дневного света, словно по ней пробегали крошечные искры. Он уже полностью проснулся – по крайней мере выглядел гораздо бодрее, чем вчера, когда только выбрался из берлоги. Спокойно смотрел на человека, не выказывая никаких эмоций. Прямо перед его мордой стояли три открытых банки тушёнки.
Терентий ещё раз оглянулся и сказал спокойным, ровным голосом, в котором слышалась и грусть, и какая-то светлая надежда:
– Надеюсь, что к осени ты себе сделаешь где-нибудь настоящую, большую берлогу.
День начинался хороший, радостный, весенний день.
#таёжныеистории #тайга #выживание #одиночество #холод #рассказ #охотник #собака #зима #природа #сибирь #истории #рассказы #животные