начало
***
***
— Ваня, — сказала Татьяна, и голос её был тих, но в нём чувствовалась та особая, тёплая серьёзность, какая бывает, когда речь идёт о самом важном. — Как назовём дочку?
Иван поднял на неё глаза, помолчал, подумал, потом сказал негромко:
— А ты как хочешь, Танюша?
—Ты отец, тебе и решать. Мужик в доме голова.
Иван усмехнулся в ответ, протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей — широкой, мозолистой, тёплой.
— Пусть Машей будет, как мама моя, Мария. Светлое имя, доброе. Мать моя царство ей небесное, такая была добрая, работящая, всю себя детям отдала. Пусть и наша дочка такой же вырастет.
Татьяна сжала его пальцы в ответ.
— Машенька, — прошептала она, поворачиваясь к колыбели. — Машенька наша.
Она подошла к дочке, наклонилась, поцеловала в тёплую макушку, пахнущую молоком и ромашкой. Девочка во сне улыбнулась, будто услышала, будто уже знала своё имя и принимала его, как принимают самый драгоценный дар.
— Спи, Машенька, спи, родная.
Мать девочки так и не объявилась: ни через месяц, ни через год, ни через десять лет. Исчезла, растворилась, будто и не было её вовсе. Ходили, конечно, слухи, деревня без слухов, что лес без птиц. Шептались бабы у колодца, переглядывались, вздыхали.
Говорили, что в соседнем селе, верстах в пятнадцати отсюда, жила девка — молодая, глупая, ветреная. Принесла, мол, в подоле, а отец ребёнка — проезжий городской, и след простыл. А девка та, говорят, сначала ребёнка кормила, прятала, а потом пропала. То ли в город подалась, то ли сгинула куда, от стыда, от отчаяния. Иные, особо злые языки, судачили, что не пропала она, а избавилась от младенца: в лесу оставила, или в реку кинула, или ещё куда подальше, чтобы никто не нашёл, не осудил.
— Так это, может, её девку нашли, - перешёптывались бабы, косясь на избу Ивана и Татьяны.
— А кто ж её знает, — вздыхали другие. — Может, та, может, иная, лесом-то всякое бывает. Бог дал, Бог взял, а Ивану с Татьяной – дал, видать, заслужили.
Татьяна, слыша эти пересуды, только отмахивалась:
— Не ваше дело, бабы. Какая разница, чья она по крови? Моя она теперь. Идите-ка лучше работать, а то от болтовни языки износятся.
Бабы расходились, обиженные, но спорить не смели. Татьяна была баба строгая, справедливая, и в селе её уважали. А Иван… Иван вообще молчал, только хмурился, когда при нём заходила речь о прошлом Машеньки. Он не хотел знать, откуда она появилась. Для него было главное, чтобы она росла, чтобы была сыта, здорова и счастлива.
А слухи, как дым, рассеялись со временем. Новые заботы набежали: колхоз строили, трудодни зарабатывали. Машенька росла дочкой Татьяны живая, настоящая, своя.
Забегу вперёд, как это водится в сказаниях, когда время не линейно, а течёт, как река, петляя и возвращаясь к старым берегам. Документы на Машеньку оформляли позднее, когда уже советская власть окончательно встала на ноги, когда по деревням забегали уполномоченные с портфелями, когда сельсоветы появились в каждом, даже самом глухом, углу.
Пришёл тогда в их избу молодой, шустрый председатель, Сергей Ильич, бывший красногвардеец, а ныне блюститель новой буквы закона, увидел девочку, что крутила у печи возле матери, удивился:
— А это чья ж такая? Не помню я у вас ребёнка.
Иван, не моргнув глазом, ответил:
— Наша Машенька, дочка, давно уж растет, мы ее просто оберегаем, ждали долго.
— Когда ж родилась? Почему не записана?
Татьяна подошла, вытирая руки о передник, посмотрела на председателя спокойно, так, что тот почему-то смешался и потупил взор.
— А ты, Сергей Ильич, лучше чаю выпей, пирожка с капустой откушай. А бумажки… бумажки мы оформим, раз надо по закону.
Председатель почесал затылок, глянул на девочку — та стояла, серьёзная, с огромными зелёноватыми глазами, и смотрела на него так, что мурашки по спине побежали.
- Ишь ты, взгляд строгий не по годам.
Деревня - большая семья, и, если надо кого-то укрыть, укрывают молча, по-свойски. Так и записали Машеньку как дочку Ивана и Татьяны, законную, рождённую в браке. И справку выдали, и в книгу сельсоветскую внесли. Всё чин чином, как у людей.
А вечером того же дня, когда председатель ушёл, дивясь странным взглядом девчонки, Иван и Татьяна сидели за столом. Керосинка догорала, потрескивала, отбрасывая на стены пляшущие тени, Машенька уже спала.
Татьяна подошла к ней, поправила одеяльце, прислушалась к ровному дыханию, потом вернулась к столу, села напротив мужа.
Иван и Татьяна были счастливы тем особым, тихим счастьем, какое выпадает не всем и не сразу, а только тем, кто умеет ждать, верить и не ожесточаться.
Бог дал им ребёнка. Не так, как другим, не через боль родов, не через крик младенца в родильной избе, а иначе — через порог, через морозную ночь, через чужую, может быть, отчаянную беду. Но разве это важно? Ребёнок был. Дочь была. Любили они свою Машеньку как родную, каждая улыбка её, каждый шаг, каждое новое слово были для них чудом, которого они уже не ждали, но которое случилось.
Татьяна вставала по ночам кормить: козьим молоком, разведённым тёплой водой, с капелькой мёда, чтобы сладко было. Иван смастерил новую зыбку, вырезал на боках затейливые узоры: цветы да птиц, чтобы сны у дочки были красивые. Соседи, глядя на них, умилялись:
- Вон как радеют о приёмыше. А иные и своих-то так не холят.
А девочка росла. Тёмные волосики посветлели, стали русыми, с золотистым отливом, щёчки округлились, глазки заблестели живым, любопытным блеском. И характер у неё проявился не капризный, не плаксивый, а какой-то серьёзный, что ли. Смотрела девочка на мир пристально, будто вспомнить что-то пыталась.
И она знала, что её подкинули. Разве в деревне такое скроешь? Разве можно утаить от ребёнка то, о чём судачат у колодца, о чём шёпотом спрашивают любопытные соседки?
— Таня, а Таня, а правда, что Машка не ваша? — приставала к Татьяне бойкая соседка, тётка Клава, у которой язык был длиннее, чем у сороки.
— Наша, — отрезала Татьяна. —Ступай, Клава, ступай.
Машенька, которой тогда было лет пять, слышала эти разговоры. Слышала и не плакала, не обижалась. Только раз подошла к матери, прижалась к её тёплому боку и сказала:
— Моя, — шептала она. — Конечно, моя и ничья больше.