Это случилось в конце августа, когда ночи уже холодные, а днём ещё держится тепло. Дочка моя тогда жила не дома. Отдали её в соседнюю деревню в няньки, к дальней родне. Ей пятнадцать было, мне самой тридцать с небольшим. Теперь девчонок в таком возрасте дома держат, а тогда ничего, шли. Осень на носу, лишняя копейка не мешала.
Я с утра по хозяйству крутилась. Картошку перебирала в сенях, потом куры разбежались по огороду, пришлось их выгонять. Мужа у меня тогда уже не было, один год как схоронили. Дом, огород, скотина, всё на мне. К вечеру только присела у окна. Помню, солнце уже за лес садилось, а свет ещё стоял жёлтый, густой. За домом малинник, дальше низина, а потом старый ельник.
И вот сижу я и слышу: плачет кто-то.
Сначала тихо. Как ребёнок, который не в голос ревёт, а уже устал и только всхлипывает. Я голову подняла, подумала на соседских. У Клавки внук маленький тогда был, тоже крикливый. Но нет. Звук шёл не от улицы, а как будто из-за огородов, оттуда, где тропка к низине уходит.
Посидела ещё. И опять. Теперь уже яснее.
Тут у меня внутри всё и оборвалось. Потому что плач был очень похож на Машкин. На дочкин. У каждой матери ухо на это настроено. Даже если ребёнок не рядом, всё равно узнаешь.
Я встала, даже платок не взяла. Вышла за калитку, прислушалась. И точно: за малинником, будто кто-то зовёт не словами, а плачем. Не громко, не в истерике. Просто не может успокоиться.
Я пошла.
Сначала ничего странного не было. Прошла огород, мимо пустой бочки, через канаву по доске. Там у нас тропа знакомая, сколько раз ходила. Низина сырая, трава по колено, потом кусты, а за ними уже лес начинается. Плач всё время был впереди. Не ближе и не дальше. Я только думаю: что же это она одна пошла, зачем, да ещё ревёт так. Может, обидели в той деревне. Может, сбежала.
В лес я вошла и сама не заметила.
Только вдруг стало темнее. Под ногами уже не трава, а хвоя, корни, мох. И воздух другой, сырой. Плач всё тот же, а сам лес будто ближе стал. Ели плотно стоят, ветки низко. Я тогда первый раз остановилась.
Стою и думаю: а с чего бы Машке идти сюда? Её деревня вообще в другой стороне. До нас ей по дороге, по мосткам, потом мимо клуба. Нечего ей в ельник лезть.
И тут снова слышу.
На этот раз не впереди, а как будто сбоку. Слева. Совсем близко. Такой короткий всхлип, будто человек сейчас заговорит.
Я повернулась туда и шагнула. Потом ещё. И ещё.
Через минуту уже не понимала, откуда пришла. Вроде бы всё тот же лес, а тропы нет. Кругом ельник, мелкий осинник, валежник. Солнца не видно. И тихо так, что слышно, как у меня под юбкой колени трутся.
Тут мне по-настоящему стало страшно.
Не от того, что кто-то есть. А от того, что я место потеряла. У нас в лесу если место потерял, тебя не сразу найдут. Можно и ночь проходить в трёх шагах от деревни, только не увидеть. Я крикнула:
– Маша!
И сразу пожалела.
В ответ никто не откликнулся. Только чуть дальше, уже справа, словно по воздуху, опять этот плач. Такой же. И я вдруг очень ясно поняла: это не она.
Как это понимают, не знаю. Не головой. Телом. До этой минуты ты ещё думаешь, что ошибся, что перегрелся, что мало ли. А потом внутри что-то становится холодным, и всё.
Я вспомнила, что мать мне говорила ещё девкой: если лес начнёт водить, нельзя ни окликать, ни идти на знакомый голос. Надо остановиться и попросить по-хорошему. Или хотя бы одежду навыворот вывернуть. Я тогда всегда смеялась. А тут стою и, как дура, подол у передника выворачиваю дрожащими руками.
Сделала это кое-как, перекрестилась и говорю вполголоса:
– Хозяин лесной, походил и будет. Отпусти домой.
Сказала и сама себя услышала. Голос чужой, сиплый.
Плач стих.
Не сразу, а будто его ветром отнесло. Сначала ещё один всхлип, потом тишина. Такая тишина, что в ушах зазвенело. Я постояла и слышу: где-то вода капает. Совсем близко. А у нас вода в одном месте там бывает, где старая осушительная канава.
Пошла на звук. Осторожно, не торопясь. Через пару минут вижу: правда канава. А за ней уже знакомая берёза с расколотой молнией корой. Оттуда до деревни рукой подать.
Домой я вышла как раз к сумеркам.
Соседка у калитки стоит.
– Ты где была? Я к тебе заходила, нет никого.
Я только рукой махнула. Не хотелось говорить. В горле сухо было, как после горячего чая.
Ночью не спала. Всё прислушивалась. Боялась, что опять услышу. Но было тихо. Только доски в сенях остывали да мышь под печкой скреблась.
Машка пришла через два дня, в воскресенье. Обыкновенно пришла, с узелком, в старой кофте, злая как чёрт, потому что у той родни её заездили. Я, когда её увидела на улице, так и села на лавку. Она ещё удивилась:
– Мам, ты чего?
Я спрашиваю:
– Ты в четверг не ходила сюда?
– Куда сюда?
– Домой. Не шла? Не плакала за огородами?
Она на меня посмотрела так, как дети смотрят на взрослых, когда те вдруг скажут что-то совсем не то.
– Ты что? Я в четверг у них бельё полоскала. У тётки Марьи спроси.
И всё.
Я ей не рассказала. Не хотела. Ни к чему. Только потом стала замечать одну вещь. Вечером, как только смеркаться начнёт, за малинник меня больше не тянуло. Хоть ведро там оставь, хоть курица туда уйдёт, я до утра терпела.
А через неделю зашла ко мне Федосья, бабка с нашего конца. Села, посидела, на меня глянула и говорит:
– Ты чего бледная ходишь?
Я сказала, что так, устала.
Она помолчала и вдруг спрашивает:
– За голосом не ходила?
Я тогда на неё и не посмотрела. Только ложку в руках повернула.
– Почему ты спрашиваешь?
– Да потому, – сказала она. – По лицу видно. Под вечер если позовут из-за огородов, не ходи. Особенно если своим голосом. Свои в такую пору дома сидят.
Сказала и дальше про другое заговорила, про капусту. Будто ничего такого.
С тех пор много лет прошло. Дочки уж давно по своим домам. Малинник тот вырубили, на его месте теперь баня у новых хозяев. А я и сейчас, если к вечеру за домом детский плач услышу, сперва в окна смотрю. И только потом на улицу выхожу.
Потому что один раз я уже сходила.
