Это было в июле, в пятницу. День помню хорошо, потому что с утра ехать никуда не собирался. Ночь душная выдалась, спал урывками, под утро только задремал, а часов в семь Сашка Рябов позвонил.
– Ты дома?
– Дома.
– Подъедь, если можешь. Комбайн опять встал. До вечера ждать не хочу.
Я сказал, что подъеду. До Рябова от нас недалеко, если по трассе, а потом свернуть на просёлок и через поля. Дорога знакомая, сколько раз там катался. Только в такую жару и врагу не пожелаешь.
До обеда я копался по хозяйству. На летней кухне кран подтянул, во дворе шланг переложил, помидоры полил. Жара уже с утра стояла тяжёлая, глухая. Воздух как в печке. В тени рубаха к спине липнет, а на солнце и вовсе голову печёт. Даже куры у соседки не ходили по двору, забились под сарай и сидели там.
Выехал я поздновато. Часов в одиннадцать, может, ближе к половине двенадцатого. По трассе ещё ничего, ветер в окно дует. А как на просёлок свернул, там уже совсем жарко стало. Поле по обе стороны, рожь высокая, жёлто-зелёная, до самого горизонта. Дальше лесополоса темнеет, а над всем этим небо бледное, выжженное. Ни облака. Только марево над дорогой ходит.
Ехал я не спеша. Машину трясло на колее, пыль за ней столбом. В окно тянуло сухим горячим запахом земли, соломы и ещё чем-то горьким, полевым. В такую пору всё будто замирает. Ни птицы, ни человека. Только кузнечики стрекочут где-то в траве.
Женщину я сначала не заметил даже. Показалось, что светлое что-то в поле стоит. То ли мешок, то ли тряпка на колу. Подъехал ближе, смотрю, нет, человек. Стоит прямо в ржи, шагах в тридцати от дороги. Не на обочине, а именно в поле.
На ней было что-то светлое, длинное, и платок на голове. Стоит смирно, руки опущены.
Я притормозил, опустил стекло до конца и крикнул:
– Вам помочь?
Она повернулась.
Немолодая женщина. Не старая, но и не молодая. Спокойное лицо, выцветшее будто. Ни испарины, ни паники. Только смотрит прямо.
– Помогите, – сказала. – Я мужа ищу. Он с утра пошёл и не вернулся.
Махнула рукой в сторону от куда я приехал.
Голос у неё был ровный, тихий, будто она не человека пропавшего ищет, а спрашивает, где тут автобус ходит.
Я сказал:
– Я в другую сторону еду, к Рябову. Могу до деревни подвезти. Там магазин, там народ, может, кто видел.
Она кивнула, подошла, открыла дверь и села рядом. Платок поправила и руки на коленях сложила.
Поехали.
Сначала молчали. Я думал, сейчас она начнёт рассказывать, откуда она, кто муж, что случилось. Когда у людей беда, они обычно всё сразу выкладывают, даже если не спрашиваешь. А эта молчала.
Потом заговорила.
– Вы здесь работаете?
– Да нет, не здесь. К человеку еду, по ремонту помочь.
– Давно тут живёте?
– Всю жизнь. Тут вырос.
Она кивнула.
Немного помолчала и опять:
– Дети есть?
– Нет.
– Мать жива?
– Жива.
– Соседям помогаете?
Я даже усмехнулся.
– Когда как. Если попросят.
– А сами просите?
– Бывает.
Спрашивала она всё это без интереса будто. Не как человек разговаривает, а как перечень вопросов на собеседовании. Спросила, дождалась ответа, дальше. И голос всё тот же, ровный. Мне от этого не по себе стало. Не сильно, а так, неприятно. Как будто тебя не слушают, а проверяют.
Я мельком на неё посмотрел. Сидит прямо, в окно не глазеет, руки не теребит, даже не моргает почти. Только край платка у щеки шевелится от ветра.
Потом она спросила:
– А вы нынче в поле работали?
– Не, – говорю. – С утра дома был.
И сразу, сам не знаю зачем, добавил:
– На огороде только. Но это у дома.
Будто оправдался перед ней. С чего бы мне перед чужой женщиной оправдываться, сам не понимаю.
Она чуть повернула голову, посмотрела на меня, потом опять в окно.
Дорога шла та же. Слева рожь, справа рожь, впереди белая пыльная колея. Я подумал, надо бы спросить, из какой она деревни, а то дальше развилка. Повернул голову.
А рядом никого.
Вот только что сидела, и нет никого. Пустое сиденье.
Я сперва будто не понял даже, что вижу. Потом ударил по тормозам так, что машину повело. Заглушил, выскочил наружу.
Жара сразу в лицо. Тишина. Только где-то в поле кузнечик, да мотор остывает, потрескивает.
Я обошёл машину с другой стороны, дверь дёрнул. Пусто. На сиденье никого, на полу никого. Назад по дороге глянул, в поле глянул. Нет никого. И спрятаться там некуда. Рожь высокая, да не настолько, чтобы взрослый человек в секунду провалился.
Постоял я так, наверное, минуту. Пот по спине течёт, во рту сухо, сердце бьётся, как после бега. Потом сел обратно и поехал дальше. Всё время на то сиденье косился.
У Рябова во дворе мужики с комбайном возились. Один под машиной лежал, другой шланг тянул, третий матом ругался, потому что гайка сорвалась. Обычное дело. Как людей увидел, мне сразу легче стало. Когда вокруг работа, железо, разговоры, всё недавнее вроде как дурью кажется.
Сашка подошёл, руки о штаны вытер.
– Ты чего такой?
– Да ничего.
– Перегрелся, что ли?
– Может.
Сначала за комбайн взялись. Там делов было, в общем, немного, но неудобно. Пока ремень сняли, пока крепление подправили, пока назад поставили, время прошло. Потом Сашка вынес квас в алюминиевой кружке, хлеб, колбасу. Сели в тени у сарая.
Я выпил полкружки и тогда только рассказал.
Он слушал молча. Не перебивал. Только под конец спросил:
– Ты в котором часу ехал?
– Около двенадцати. Может, чуть позже.
Он на меня посмотрел так, будто прикинул что-то про себя.
– В полдень в поле ходить нельзя, – сказал.
– С чего бы это?
– Так старики говорили.
– Мало ли что старики говорили.
– Мало ли, – согласился он. – Только не зря. В самую жару поле пустым не бывает.
– Это ещё что значит?
Сашка плечами повёл.
– Да кто его знает. У нас бабка говорила: полудница ходит. Кому покажется, того расспрашивает. Всё, что ей надо, спросит. Если ответил как надо, отстанет. Если нет — плохо будет.
– Что значит как надо?
– Не знаю. Я её не встречал.
Я хотел опять посмеяться, а он вдруг спрашивает:
– Она последний вопрос какой задала?
И тут я запнулся.
Первые её вопросы я помнил. Про детей. Про мать. Про соседей. Про поле. А потом ещё один был. Точно был. После него мы ещё ехали немного. Только что она тогда спросила, я не вспомнил. И что я ответил, тоже.
– Да чепуха всё это, – сказал я.
– Может, и чепуха, – ответил Сашка.
Больше не говорили.
Домой я вернулся к вечеру. Солнце уже ниже ушло, а жара всё равно держалась. Мать сидела у дома на лавке с тёткой Ниной, отмахивалась полотенцем от мух. Я только головой им кивнул и в дом зашёл. Есть не хотелось. Хотелось лечь и чтобы никто не трогал.
Ночью меня затрясло.
Проснулся весь мокрый, будто в одежде в реку свалился. Голова тяжёлая, руки ломит, в глазах режет. Градусник поставил: тридцать восемь и три. К утру хуже стало. Мать зашла, пощупала лоб, ругаться начала.
– Ну вот, напёкся на солнце. Сколько раз говорить, кепку надевай.
Я спорить не стал. Лежал.
Так меня три дня и колотило. Не то чтобы совсем умирал, но встать не тянуло. Лежишь, в потолок смотришь, а он как будто ближе стал. Мать чай носила, малину заваривала. Один раз куриный бульон принесла. Я половину кружки выпил и опять уснул.
На второй день я стал тот разговор вспоминать.
Лежал и по порядку перебирал. Про работу спросила. Про мать. Про детей. Про соседей. Про поле. А потом ещё что-то. И вот этого не помню. Только чувство осталось, что вопрос был какой-то не простой. Не бытовой.
На третий день температура так же резко и ушла. К вечеру я уже во двор вышел. Сел на лавку у стены, пил холодную воду и слушал, как в огороде у соседей лейка звякает.
Сашка под вечер сам зашёл. У калитки постоял, покурил.
– Ну что?
– Ничего. Отпустило.
Он кивнул.
– Значит, всё правильно ей сказал.
– Да иди ты, – сказал я.
Он усмехнулся и ушёл.
В августе началась уборка. Комбайны с утра до ночи по полям шли. Я ещё не раз той дорогой ездил. Только старался либо пораньше, либо уже после полудня. В самый солнцепёк не тянуло.
Один раз всё-таки пришлось. Рябов позвонил, сказал срочно деталь подвезти, без неё встанут. Я на часы глянул, без десяти двенадцать. Выругался, но поехал.
На том месте, где я тогда её подобрал, никого, конечно, не было. Поле уже местами убрали, стерня торчала жёлтая, колкая. Я всё равно притормозил. Сам не знаю зачем. Будто хотел убедиться, что там пусто.
Стою, мотор тарахтит, солнце в лоб бьёт. Глянул на пассажирское сиденье, а там ржаной колос лежит. Тонкий такой, золотой, сухой. Поперёк сиденья, будто кто положил.
Я его двумя пальцами взял и сразу в окно выкинул. И только тогда заметил, что рука у меня дрожит.
С тех пор много лет прошло. Поле то перепашут, то подсолнечник там, то опять рожь. Сашка теперь на базе работает, комбайны сам не чинит. Мать совсем старая стала, со двора почти не выходит. А я всё там же.
И всякий раз, как в июле через поля ехать надо, я на часы сначала смотрю.
Если вижу, что близко к двенадцати, останавливаюсь у посадки, курю, жду. Пусть лучше время пройдёт.
Почему жду, сам не знаю. Может, чтобы снова её не встретить. А может, чтобы показать: я теперь традиции чту.
Потому что последний её вопрос я так и не вспомнил.
Только иногда, в самые жаркие дни, когда воздух над дорогой дрожит и кругом ни птицы, ни человека, мне кажется, что спросила она не про поле и не про работу.
Она спросила:
– А домой тебя кто ждёт?
И я, кажется, не сразу ответил.
Читайте также другие мои рассказы: