НАЧАЛО ЗДЕСЬ
ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА ЗДЕСЬ
Годы учёбы и первые плавания: путь к профессии штурмана
Весной 1921 года я окончил общеобразовательное отделение и был зачислен на первый курс судоводительского отделения техникума. Эту летнюю навигацию я провёл на учебном судне «Ипполит» — парусном трёхмачтовом шкун‑барке. Первая мачта была оснащена прямыми парусами. Судно базировалось в Таганроге.
«Ипполит» требовал серьёзного ремонта: за годы гражданской войны всё на нём обветшало. Мы потратили немало времени, чтобы привести судно в порядок — конопатили щели, чинили такелаж, обновляли паруса. Но и для плавания время нашлось: мы побывали во всех портах Азовского моря, вплоть до Керчи.
Права на выход в Чёрное море у «Ипполита» не было — состояние судна не позволяло. Даже в относительно спокойном Азовском море при качке он скрипел всем корпусом, словно жаловался на свою судьбу.
По авральному расписанию мне поручали ставить и убирать бом‑брамсель — самый верхний парус на грот‑мачте. Удивительно, но даже при сильной качке я смело лазил по мачтам и реям, работал на высоте без страха. Сейчас, вспоминая это, удивляюсь сам себе: теперь, взобравшись по лестнице на крышу сарайчика, я порой испытываю головокружение.
Во время плавания на «Ипполите» отец женился. У него не было другого выхода — на руках большая семья, которую нужно кормить. Но появление в доме чужой женщины невольно отдалило меня от родных. Я всё чаще оставался в общежитии, находя там своё новое пристанище.
1 октября 1921 года начался учебный год — для меня уже на первом курсе судоводительского отделения. С осени в техникуме и общежитии было много народу, но вскоре ситуация изменилась. Из‑за недорода в стране начался голод, ударили холода — и студенты стали разъезжаться. Остались лишь те, кто уже имел опыт выживания в таких условиях, вроде меня.
Пожалуй, эта зима стала для меня самой тяжёлой. Приходилось жить на макухе: хлеб с макухой и мамалыга без какого‑либо приварка — вот и весь рацион. Примерно 400 грамм макухи, хлеба или мамалыги на день — и больше ничего.
Мамалыгу я варил прямо в классе. Там стояла маленькая железная печка, для которой мы сами добывали топливо — обдирали заборы, собирали щепки где только можно. Вокруг печки сидели слушатели (нас осталось всего семь человек) и преподаватель, а на печке в солдатском котелке варилась мамалыга. Теперь такая обстановка в классе показалась бы дикой, но тогда это было нормой.
Бывало и хуже. Иногда удавалось достать конину — мы припекали её на печке. Вонь стояла невероятная, но голод заставлял терпеть.
После окончания первого курса, весной 1922 года, я не смог устроиться плавать в Ростове: судов было мало, а желающих работать — много. Руководство техникума посоветовало поехать в Баку. Это была моя первая длительная поездка поездом.
Кавказские горы и сам Баку поразили меня своим своеобразием. Невиданная ранее природа, женщины в паранджах, заунывные восточные песни — всё казалось удивительным. Но в Баку ситуация оказалась не лучше: суда стояли на приколах, работы не было. Пришлось вернуться обратно. Лето я провёл на хуторе, уже как заправский рыбак — рыбачил, помогал родным, восстанавливал силы.
На втором курсе жизнь стала скромной, но уже не голодной. В общежитии по‑прежнему не топили, но я научился приспосабливаться к любым условиям.
И вот, в мае 1923 года я окончил техникум и выдержал государственный экзамен на штурмана дальнего плавания. Как ни ужасна была обстановка для учёбы в те годы, мы учились хорошо и основательно.
Мы изучали:
- навигацию;
- лоцию;
- астрономию;
- теорию девиации;
- морскую практику;
- метеорологию;
- океанографию;
- морское право;
- английский язык;
- такелажные работы;
- товароведение (товары как груз).
После техникума мне пришлось изучать много новых наук, но лучше всего в памяти осталось то, что я усвоил в эти годы. Лишнего мы не учили, а то, что учили, знали твёрдо.
Спустя годы, в 1950‑х, я снова оказался в Ростове‑на‑Дону. Город, который я помнил полуразрушенным, измученным войнами и революциями, преобразился до неузнаваемости.
Прежде всего бросалось в глаза масштабное строительство. На месте руин 1940‑х годов выросли новые кварталы. По всему городу тянулись линии пятиэтажных «хрущёвок» — аккуратных, однотипных домов с балконами и палисадниками. Особенно активно застраивались улицы Ленина и Мечникова, район Сельмаша, а чуть позже — Западный микрорайон.
Набережная реки Дон, некогда запущенная, теперь стала настоящим украшением города. Её укрепили гранитной облицовкой, проложили широкие прогулочные аллеи, высадили ряды деревьев и клумбы с цветами. По вечерам здесь гуляли семьи, молодёжь, пожилые пары — все наслаждались видом широкой реки и свежим воздухом.
В центре города возвышался новый Ростовский цирк, открытый в 1957 году. Его величественный купол, колонны и широкие лестницы выглядели торжественно и празднично. Рядом с ним раскинулся Парк культуры и отдыха имени Октябрьской Революции — с аттракционами, фонтанами и тенистыми аллеями.
Я прошёл по улицам, которые помнил ещё с юности. Проспект имени Ленина теперь был застроен современными зданиями с большими витринными окнами, вдоль тротуаров установили фонари с изящными плафонами. Появились новые мосты, в том числе Ворошиловский, соединивший разные районы города.
Озеленение шло полным ходом. Старые парки, такие как Парк имени Горького, были благоустроены: проложены новые дорожки, установлены скамейки, разбиты клумбы. На Зелёном острове вырос новый парк — с зонами отдыха, детскими площадками и спортивными площадками. Город постепенно оправдывал своё неофициальное звание «города‑сада».
Особенно меня поразило, как преобразилось здание нашего техникума. Когда‑то полуразрушенное, с выбитыми окнами и обгоревшими стенами, оно теперь выглядело солидно и представительно: фасад отреставрирован, окна застеклены, перед входом разбит небольшой сквер с цветочными клумбами. Теперь здесь располагалось мореходное училище имени Георгия Седова.
Попадая сюда, я несколько раз обходил здание вокруг, вспоминая минувшее: холодные зимы у железной печки, варку мамалыги в классе, товарищей, которые не дожили до этих светлых времён. В памяти всплывали лица преподавателей, особенно грозного и сурового инспектора Льва Алексеевича Ведерникова — «Лёвки», старого моряка, плававшего на английских судах.
Тогда, по окончании учебного заведения, никаких выпускных вечеров не устраивали. Мы еле дотянули до весны. И тогда Лев Алексеевич за счёт своего пайка устроил нам прощальный вечер. Мы собрались в тесной комнате, ели простую еду, делились планами на будущее. В тот момент я понял: несмотря на все трудности, эти годы сделали меня сильнее и подготовили к настоящей морской жизни.
Теперь, глядя на цветущий Ростов, на его широкие улицы, новые дома, набережную, парки и счастливых людей, я почувствовал гордость. Город, как и я, прошёл через тяжёлые испытания, но выстоял, возродился и расцвёл. И в этом было что‑то глубоко символичное.
(Повесть основана на реальных событиях, все имена изменены, совпадения случайны.)