НАЧАЛО ЗДЕСЬ
ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА ЗДЕСЬ
Воспоминания о начале пути: от училища до первого плавания
И так, с 1‑го октября 1919 года я начал учёбу в первом классе Ростовского‑на‑Дону училища дальнего плавания. Вспоминаю, как мне, неотесанному хуторскому пареньку, трудно приходилось, когда я оформлял поступление в училище.
В Ростове тогда были белые. Здание училища было занято под лазарет — в нём лежали раненые. Занимались только первые классы судоводителей и механиков, да и то не в аудиториях: уроки проходили в механической мастерской среди станков. Шум, запах масла и металла, лязг железа — вот какая обстановка окружала нас в первые месяцы учёбы.
С наступлением холодов нам выделили маленькую комнатку в учебном корпусе. Я поселился в общежитии при училище — в «общежитке», как мы его называли. Годы (1919–1923), проведённые там, вспоминаю как самые голодные и холодные в моей жизни — но в то же время и самые интересные. Именно тогда я перековался, стал другим человеком.
Общежитие было в ужасном состоянии: помещения не отапливались, ремонт не производился годами. Стекла в окнах побиты, щели повсюду — ветер гулял по комнатам, как у себя дома. А морозы с ветром в Ростове доходят до 30 градусов! Всё замерзало: вода в ведре покрывалась коркой льда, пальцы коченели даже под несколькими слоями одежды.
Спасали старые, рваные травяные матрацы. На них спали, ими же укрывались — никакого постельного белья, конечно, не было. Если бы оно и появилось, его тут же продали бы на толчке и проели: голод гнал нас на любые ухищрения. По субботам я ходил домой — а это верст двадцать пути. Приходил, садился у печной духовки и чувствовал, как холод постепенно выходит из организма, а тело наполняется теплом.
Помню, как в одну из зим в комнате, где мы занимались, стояла железная печка — буржуйка. Я так увлёкся её теплом, что не заметил, как спалил полу шинели о трубу печки, к которой прислонился. Шинель была мне велика, так что за счёт других частей удалось залатать полы — вот и весь ремонт.
Питались мы по‑разному, но чаще впроголодь. В 1919 году, пока в здании был лазарет, иногда удавалось достать супа — это было настоящим праздником. Нас в общежитии было немного — не более десяти человек. Осенью народу было больше, но потом многие разбежались: кто вернулся в родные места, кто пошёл искать другую работу, кто просто не выдержал лишений.
Учиться было интересно. Постепенно к общеобразовательным предметам добавились специальные дисциплины: навигация, лоция, морская практика, космография, английский язык и другие. Был и закон Божий — вот потеха! Отношение к нему у учащихся было самое пренебрежительное: порой над священником, который вёл уроки, просто насмехались.
В рождественские каникулы, 9 января 1920 года по новому стилю, Ростов был занят Красной армией — и это уже было окончательно. Город, да и наш хутор, на всю зиму стали передовым краем фронта: белые стояли за Доном, и всю зиму шли бои.
Не закончив первый класс училища, я заболел тифом. Болезнь свирепствовала вовсю — улицы опустели, люди боялись выходить из домов. Помню, как еле дошёл до дома, слег на сундук в спальне и потерял счёт дням. Только весной, когда Красная армия прогнала белых, я начал выздоравливать.
Первого апреля 1920 года я вступил в члены профсоюза работников водного транспорта в Ростове. И в тот же день был послан матросом 2‑го класса на пароход «Павел Коцебу», который стоял в ремонте в Ростове‑на‑Дону. Так началась моя трудовая деятельность уже «по найму».
Мать собрала меня в плавание: дала бельишка, одежонки и другие нужные вещи. Эти вещи в сумке я оставил у знакомого сапожника. Когда получил назначение на пароход и пришёл за вещами, сапожник сообщил, что его обворовали — украли и мою сумку. Пошёл я в плавание ни с чем. На судне в то время тоже ничего не было, кроме голых деревянных коек. Но я не унывал: пережито было и хуже.
Когда я с назначением прибыл на пароход, один из матросов, Григорий из Кагальника, устроил мне не совсем приятную встречу. Он кричал, что «посылают детей на суда», что «за них нужно работать» и тому подобное. Вид у меня и правда был не самый внушительный: мне было 16 лет и пять месяцев, я был небольшого роста и худой после тифа, к тому же никогда не плавал.
Но спасибо помощнику капитана, который принимал меня: он твёрдо остановил крикуна. Со временем всё утряслось. Помогло то, что я вырос на воде, в училище получил основы морских знаний, не считался со временем (на рыбальстве ведь со временем не считались) и проявлял живой интерес к новой работе — зачастую лез туда, где для меня это не было обязательно.
Забегая вперёд, скажу: за навигацию я с матроса 2‑го класса был переведён в матросы 1‑го класса, а затем и в рулевые. А тот самый кагальницкий крикун так и остался матросом 2‑го класса.
В мае закончился ремонт, и нас направили в порт Мариуполь — это был мой первый рейс в море. Заходили в Таганрог, а вечером, при полном затемнении судна, пошли в Мариуполь. Затемнение было необходимо: военные суда белых ещё свободно гуляли по Азовскому морю, а у нас не было даже охотничьего ружья.
В Мариуполе базировалась Азовская военная флотилия, ведущая борьбу против Врангеля. Наш пароход мобилизовали, и я стал красным военмором. Выдали кое‑какую одежду, но всё было не по росту. Сначала мы несли морской дозор: между Должанской косой и кубанским берегом были поставлены минные линии для пресечения прохода кораблей Врангеля в северо‑восточную часть Азовского моря. Для прохода своих кораблей в минных полях оставили узкий проход — его‑то мы и охраняли, имея на буксире плавбатарею с одной шестидюймовой морской пушкой. Если корабли противника пытались подойти к проходу, мы отпугивали их стрельбой. Через проход проходили свои разведывательные суда, суда, ходившие минировать Керченский пролив, а также большой морской десант на Ахтари — против десанта генерала Улагая, высадившего войска на Кубань в августе 1920 года.
Затем нас оборудовали под минный тральщик. Тралили мины у Кривой косы.
В октябре штаб Военно‑морской флотилии командировал меня на учёбу в Ростовский‑на‑Дону морской техникум — короче говоря, в ту же самую мореходку. Так я завершил своё первое плавание. Увидел море (пусть оно и невелико, и мутновато), новые города и порты, познал и морской, и военный труд. Кстати, «Павел Коцебу» вскоре после моего ухода подорвался на мине: часть команды, в основном минеры, погибла, часть была подобрана другими кораблями.
Мореходное училище к тому времени реорганизовали в морской техникум с двухгодичным судоводительским отделением. Но для поступления требовалось образование в объёме второй ступени (то есть средней школы). У меня такого образования не было, и потому меня зачислили в 4‑й класс общеобразовательного отделения техникума. Целый год пришлось заниматься только общеобразовательными предметами.
Сначала учебного года материально жизнь была сносной: как командированный воинской частью, я получал небольшой паёк. Но потом продовольственное положение страны ухудшилось, паёк отменили, и жить стало труднее.
В начале 1921 года нашу семью постигло большое горе: в сравнительно молодом возрасте умерла наша мать. То ли язва желудка, то ли рак свели её в могилу. Сколько трудностей и горя пришлось ей перенести с нами, детьми, в такое тяжёлое время… Осталось нас пятеро. Мне, старшему, было 17 лет, а младшей сестрёнке Нине — 2 года (она родилась в 1918 году). Все мы пока живы. Было ещё четверо детей, но они умерли ещё малышами. Первое время после смерти матери хозяйство вела сестра матери — тётя Тоня, тогда ещё девушка.
(Повесть основана на реальных событиях, все имена изменены, совпадения случайны.)
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ