Начало, первая глава *** Тринадцатая глава
Я примчалась, как только смогла. Евгения Александровна сообщила, что вызвала лучших хирургов из медицинского центра Дмитрия, и операцию будут проводить здесь — транспортировка сейчас была невозможна. Мне не имело значения, кто встанет к операционному столу. Важно было лишь одно: чтобы он выжил. Я не могла его потерять. Он стал для меня смыслом жизни, и как же горько осознавать, что поняла я это так поздно.
— Он очень тяжело переживал отмену вашей помолвки, — произнесла Евгения Александровна, и я невольно обратила на неё внимание. — Я думала, что делаю нечто правильное и жизненно важное для сына, когда пыталась свести его с Ларисой. Подозревала, что она лжёт, но всё равно старательно верила. Надеялась, что сын будет счастлив с женщиной, подходящей ему по статусу. Но он начал гаснуть. Он любил тебя по-настоящему.
Слова обожгли лёгкие, выбивая воздух. Я несколько мгновений смотрела на Евгению Александровну, а затем резко поднялась. Попыталась вдохнуть, подавить пульсирующую боль.
В голове эхом отдались её слова: «Любил»…
— Не смейте так говорить. Дима не умер. Он будет жить. И он любит нас с дочерью.
— С дочерью? О какой дочери речь, Ксения?
Евгения Александровна изменилась в лице. Неужели она не знала, что у Дмитрия родилась дочь? Неужели он скрыл это от матери, решив оградить меня и Милу от её вмешательства? Это было так благородно, так похоже на него... На глаза навернулись слёзы. Какая же я глупая, что не рассмотрела всего раньше!..
— У нас с Димой родилась дочь. Нас только сегодня выписали из больницы, — ответила я, понимая, что скрывать бессмысленно: если с ним что-то случится, его мать должна знать, что он оставил после себя дочь.
— Господи! — Евгения Александровна прижала руку к лицу. — Я плохая мать, раз сын даже не сообщил мне об этом.
Я промолчала. Единственное, что хотелось сказать в этот миг — подтвердить её слова и дать понять, что если бы она не вмешалась в наши отношения раньше, всё было бы иначе. Но я не могла слепо обвинять во всём только её. Моей вины здесь тоже было предостаточно. Мы все виноваты в случившемся. И важно признать это.
Я ждала врача, как верующие ждут второго пришествия. И когда он вышел из операционной, сердце оборвалось. Он мог сказать что угодно, но я молила только о положительных прогнозах — от любых других новостей сердце просто разорвалось бы.
— Операция прошла настолько успешно, насколько это вообще было возможно. Дмитрий выживет. Но сможет ли он ходить — под большим вопросом.
Я прикрыла глаза и с облегчением выдохнула. Начала беззвучно благодарить Бога за то, что сохранил жизнь моему мужчине. А со всем остальным мы справимся. Вместе. Самое главное — он будет жить. Даже если больше никогда не встанет на ноги. Я помогу ему принять новую жизнь, стану его опорой и поддержкой.
— Его можно увидеть? — спросила я, понимая, что если ворвусь в реанимацию снова, меня выставят и больше не пустят даже на порог.
— До завтра он не очнётся. Мы ввели успокоительные. Можете поехать домой.
— Но хотя бы на минуту?
Я чувствовала: это необходимо нам обоим. Возможно, Дима не слышит меня, но я надеялась, что моя близость поможет ему ухватиться за жизнь и бороться.
— Только одну минуту, — ответил доктор и подошёл к матери моего мужчины, а я юркнула в реанимацию.
В любом другом случае меня бы не пропустили. Но сейчас, когда Евгения Александровна заплатила огромные деньги, когда вокруг стояло дорогостоящее оборудование, когда я нарядилась в стерильное — только бы на секунду взглянуть на любимого…
Я тихо подошла к кушетке, на которой лежал Дмитрий, боясь нарушить его покой. Он выглядел плохо. Улыбка, что так часто озаряла его лицо, сползла, превратившись в нечто убийственное. Внутри всё сжалось от страха за его жизнь, от чувства вины за измену.
— Дима, если бы я только могла отмотать время назад и всё исправить… — прошептала я, подходя ближе и беря его за руку. — Как много бед пришлось испытать из-за того, что я сразу не разобралась в своих чувствах. Я так сильно люблю тебя… Отдыхай. Завтра я обязательно вернусь. И буду рядом с тобой, слышишь?
Я понимала, что он спит, поэтому осторожно отпустила его руку и направилась к выходу. На едва гнущихся ногах дошла до дверей, переоделась в свою одежду и вызвала такси. Евгении Александровны уже не было.
Дома, в первом часу ночи, я увидела сестру, уснувшую у колыбели Милы.
— Лиз, — я положила руку ей на плечо, — переляг на кровать.
— Ой, Ксю, я только голову опустила — и провалилась, — Лизка встала и обняла меня.
— Мама домой уехала?
— Да, у неё завтра платная консультация. Но ты не переживай, я с Милой посижу. У меня ничего важного нет…
Лизка зевнула и отстранилась.
— Спасибо, — прошептала я.
Сестра что-то пробормотала и ушла в комнату. В ту самую комнату, где раньше мы спали с Димой. В сердце кольнуло так больно, словно в него вонзили отравленную стрелу, и яд начал расползаться, отравляя всё тело. Я присела у кроватки дочери, стараясь сдержать слёзы. Нельзя плакать — малышка ведь всё чувствует и волнуется вместе со мной.
— Люблю тебя, моё маленькое сокровище, — прошептала я, находя в ней успокоение и надежду на счастливое будущее.
Утром я покормила Милу и сцедила достаточно молока на два кормления. Я не знала, сколько пробуду в больнице, но пообещала Лизке, что потороплюсь: у неё намечалась важная консультация по учёбе, пропускать которую было нельзя.
Когда я приехала, меня словно ударили под дых. Врач сказал, что Дима запретил пускать меня к нему. Попросил передать, что не желает меня видеть. Он возненавидел меня, знал, что я виновата, и возненавидел. Но мне необходимо было увидеть его, убедиться, что он действительно пришёл в себя и дышит.
— Вы не можете запретить мне, — прошипела я врачу. — В какой он палате?
— Состояние пациента может ухудшиться, если вы пойдёте, — продолжал настаивать доктор.
К чёрту. К чёрту Диму, который так вовремя вспомнил об измене и решил обидеться. Я уже развернулась, чтобы уйти, но столкнулась с Евгенией Александровной. Она, судя по всему, возвращалась от сына и была не в лучшем расположении духа. Подняв на меня взгляд, замерла.
— Он в сто четвёртой палате. Тебе нужно поговорить с ним.
Я кивнула и покосилась на врача. Он действительно не мог запретить мне навещать отца моего ребёнка. Дойдя до палаты, я замерла, слушая, как Дима ругается с кем-то по телефону. Когда его голос стих, я всё же вошла. Наши взгляды пересеклись, и он резко отвернулся.
— Не надо, Ксюша! — произнёс он и нахмурился. — Я просил, чтобы тебя не пускали. — Его голос звучал так, словно моё присутствие было ему отвратительно. — Видимо, нужно заплатить чуточку больше, чтобы пожелания пациента исполняли беспрекословно.
Я не понимала, почему он так резко переменился. Ещё несколько дней назад он сидел рядом со мной и нашей дочерью, лелеял нас, окутывал любовью и заботой.
— Дима, — прошептала я, приближаясь. — Я понимаю, что заслужила этот шквал негатива. Но, пожалуйста, позволь мне быть рядом сейчас, когда тебе плохо. Потом, если захочешь, я уйду.
Он повернулся и посмотрел на меня — так, что я прочла всю его боль. Ему было плохо. Он испытывал отвращение не ко мне, а к самому себе. И от этого становилось ещё тяжелее.
— Я прикован к постели, Ксюша! — выдохнул он. — Вам не нужен такой мужчина. Миле нужен полноценный отец. Я говорил с Игорем — он готов забрать вас. Я буду помогать со стороны, сделаю всё, что от меня зависит, лишь бы вы были счастливы.
Эти слова давались ему с трудом. Я видела, как тяжело он произносит каждое, как отрывает от себя частицу за частицей — ради нас. Это было так благородно. Так по-звонарёвски. Только Дмитрий Звонарёв мог пожертвовать собой во благо любимых. И в этот миг я влюблялась в него всё сильнее. Я поняла, что как бы он ни пытался прогнать меня, я буду рядом. Я помогу ему.
— Мне не нужен Игорь. Мне никто, кроме тебя, не нужен. Я знаю, вчера ты меня не слышал, но я сказала, что…
— Стоп! — Дмитрий перебил меня, не дав договорить. — Не надо жалеть меня. Я не хочу, чтобы ты была со мной из жалости. Всё кончено, Ксюша. Как бы больно мне ни было это говорить.
Для человека, перенёсшего такую сложную операцию, он выглядел более чем живым, хотя я понимала, что это упрямство даётся ему нелегко.
— Я тебя не жалею. Я хочу быть рядом с любимым человеком.
Мускулы на его лице дрогнули. Я присела на край кровати и коснулась его руки, из которой торчали капельницы. Больно было видеть его таким. Я даже не представляла, что подобное может случиться. Когда Игорь снова появился в моей жизни, я просто не думала о том, что могу потерять самое ценное — настоящую любовь.
— Дим, я ещё в роддоме до последнего надеялась, что ты останешься со мной и Милой. Я боялась подпускать тебя близко, потому что после того, что случилось… после почти случившейся измены я не знала, сможем ли мы вернуть прежние отношения. Сможешь ли ты доверять мне. Выйдет ли у меня доказать свою любовь и преданность. Я не верила, что это возможно. Да и сейчас не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь, сможешь ли забыть. Но я прошу тебя: не отталкивай меня. А если уж решил оттолкнуть, то не звони своему брату. Я не люблю Игоря и никогда не любила. Просто поняла это слишком поздно — спутала это восхитительное чувство с пожирающей страстью.
Уголки губ Дмитрия дрогнули в улыбке. Айсберг в его сердце тронулся, и мне безумно хотелось верить, что он оттает. Я желала больше всего на свете вернуть те отношения, что связывали нас в начале.
— Я не смогу ходить, Ксюша. Буду прикован к креслу. Я хирург, и я знаю: такие травмы неизлечимы. Сказок не бывает. Я никогда не встану на ноги. Зачем Миле такой отец, который даже не сможет вывести её на прогулку, поиграть в догонялки, научить пинать мяч?
— Потому что ты её отец, — я сжала его руку и посмотрела прямо в глаза. — Ты нужен ей. И ты нужен мне.
Дима на несколько секунд зажмурился, а когда открыл глаза, я заметила покрасневшие сосуды. Он испытал прилив эмоций. Он простил меня. И был готов дать второй шанс.
— Я не хочу становиться для тебя обузой.
— Не станешь. Любимый человек никогда не станет обузой. Ты — лучшее, что было в моей жизни, и никакая инвалидность не изменит этого факта. Если ты готов, то после выписки я хочу стать твоей женой. Наша дочка будет расти в полноценной семье, с любящими её и друг друга родителями.
Я даже не сомневалась, что Дима любит меня. Он доказал это в очередной раз, позвонив брату и предложив забрать нас с Милой. Он думал, что делает лучше для меня и дочери. Но он заблуждался. Счастливыми мы будем только вместе.
— Спасибо, — произнёс Дима, сжимая мою ладонь, и улыбнулся.
Я заметила, как по его щеке скользнула слеза и тут же испарилась. Мужчины не плачут? Так говорят слабаки, боящиеся проявить эмоции. Но Дима не боялся. Он не раз доказывал свою преданность и любовь. Теперь дело оставалось за мной. Я должна была сделать его счастливым, даже если он действительно больше никогда не сможет ходить. Всё это было неважно. Однако глубоко в душе я всё же надеялась: мы прошли достаточно испытаний, и Господь смилуется над Димой, дав ему возможность снова встать на ноги.
— Прости, я пришла ненадолго. Лизке сегодня на учёбу нужно, мама репетиторством занимается, а Милу оставить не с кем…
— Мама сказала, что ты рассказала ей о нашей девочке… Спасибо. Но помочь она не сможет — уезжает за границу.
Возмущение едва не сорвалось с моих губ. Мать бросает сына в таком бедственном положении? Это было выше моего понимания. Однако после всего, что случилось в моей жизни, я не бралась судить других — сама совершила грубейшую ошибку.
— У неё какой-то просвет в личной жизни, — продолжил Дима. — Я одобрил её решение перебраться туда. Если захочешь, можете с Милой переехать в дом…
— Нет! — резко оборвала я, пытаясь унять испуганное сердце.
Я не хотела возвращаться в тот дом. Боялась, что Евгения Александровна в один прекрасный день вернётся и снова начнёт вмешиваться в нашу жизнь. Я больше не поступлю с Димой так, как поступила тогда, но и повторять пройденное не желала.
— Прости, но в квартире гораздо лучше. А если мы когда-нибудь поселимся в доме, то приобретём его вместе… Хорошо?
Дмитрий улыбнулся и кивнул. Я наклонилась к его потрескавшимся губам и невесомо поцеловала, боясь причинить боль.
— Я люблю тебя, — прошептала, глядя в глаза своего мужчины.
— И я тебя люблю, — услышала в ответ.
Идеалов не бывает — мы создаём их сами. Но я поняла: мы любим людей не за то, кем они могут стать, а за то, кем они уже являются. И я любила Дмитрия всеми фибрами души. Как жаль, что не осознала этого раньше и причинила такую боль родному человеку.
Диму продержали в больнице чуть больше месяца. Это был огромный срок в разлуке с дочерью, но нас с Милой пускали к нему, и я приезжала почти каждый день, устраивая свидания отца с дочерью. Мой мужчина сиял от счастья, прижимая малышку к себе. А я… я боялась дышать, глядя на этих двоих, чтобы не спугнуть ту семейную идиллию, что начала складываться на разрушенном счастье, которое мы теперь пытались собрать по кусочкам.
К выписке я приготовила вкусный обед и пригласила маму с Лизкой, но у них были дела, и мы остались одни. Дима злился на кресло, к которому был прикован, пусть оно и было самым лучшим, многофункциональным. В больнице он упорно тренировался, пытался встать на ноги, хотя врачи ругали его и говорили, что такое усердие может привести к ухудшению. Я тоже переживала. Но мужчина брал меня за руку, смотрел в глаза и говорил: «Хирург в нашем доме — я, и мне лучше знать, какая нагрузка допустима». И я доверяла ему. Знала: он не станет себе вредить, потому что дорожит мной и дочерью.
Когда мы поужинали, я принялась убирать тарелки, а Дима подъехал ко мне, взял за руку и потянул на себя, усаживая к себе на колени. От него приятно пахло свежестью. Я больше не сравнивала запахи прошлого и настоящего. Я больше не искала Игоря в других мужчинах.
— Спасибо, что не бросила в трудную минуту, хоть я и просил об этом, — прошептал Дмитрий.
Я не дала ему договорить — закрыла его рот поцелуем. Наши губы слились, и я уже было на что-то надеялась, но из детской донёсся плач Милы.
Я нехотя оторвалась от губ Димы, встала, придерживаясь за стену, потому что голова закружилась.
— Я жду тебя в комнате. Посуду можно оставить до завтра… Или выкинуть! — Дима игриво вскинул бровь, я улыбнулась и поспешила к дочке.
Улыбнувшись, я вдруг задумалась — действительно ли в нашей жизни всё налаживается?