Душевные рассказы

– А ты помнишь, как мы с тобой на сеновале прятались? – звонко рассмеялась Людмила, поднося к губам фарфоровую чашку. – Ещё бы не помнить, – отозвалась сестра Зоя, – Ты тогда в сене целую нору прорыла, думала, никто не найдёт. Вся в соломе, как воробей нахохлившийся. А Федька-соседский пёс, тебя носом вынюхал и давай лаять на всю деревню. – А мамка тогда веником нас обеих отходила, – Людмила откинулась на спинку стула, и сделала глоток обжигающего чая, чтобы прогнать внезапную горечь. – Эх, Зойка, хорошо было...

Город за окном медленно погружался в сумерки. Кристина стояла у окна и смотрела, как вдалеке зажигаются первые огни, похожие на светлячков, застрявших в бетонных джунглях. Она любила этот вид. Любила до щемящего чувства в груди, до желания остановить мгновение. Он был её — этот кусочек вечернего города, этот балкон с геранью. Она получила эту квартиру от бабушки, которая перед смертью взяла с неё обещание: «Береги этот уголок, Кристина. Это не просто метры. Это моя память». И Кристина берегла. Пять...

— …Ну, этот жакет, смотри, какой хороший. Только что куплен, ярлычок ещё висит. А Верка в нём всего раз и была. — Да, мам, а шубка-то какая! — подхватила Надежда, проведя ладонью по мягкому светлому меху, — Я такой в магазине видела, тридцать тысяч стоила. А у неё, видишь, как новая. Даже не носила, наверное. А ей сейчас этот размер мал будет, она вон как расплылась за беременность. — Расплылась, конечно, — протянула Галина Петровна, свекровь Веры, с явным пренебрежением в голосе, — Куда ей теперь такие вещи? Ты, Наденька, стройненькая у нас, подтянутая...

— Да, мам, не переживай, всё будет на высшем уровне. Завтра в семь, я уже забронировал столик. Французская кухня, живая музыка, как ты мечтала. Забудь про эти свои домашние пироги — будет тебе фуа-гра. Даша, невольно услышавшая обрывок разговора, замерла. Ресторан? Они не обсуждали это за ужином, не планировали совместный выход. Она собиралась завтра доделать нудные отчеты для отдела, потом забрать дочку из школы и, если повезёт, улечься на диван с книгой. Но муж, как всегда, всё решил сам, изящно вычеркнув её из списка действующих лиц собственной жизни...

— Сегодня вечером приезжают дядя Миша с тётей Ритой, на три дня, — объявил муж тоном, каким обычно сообщают о выигрыше в лотерею. — Я уже постелил им на диване и достал второе одеяло, они любят потеплее. Рука Дины замерла над миской с нарезанными овощами, будто она превратилась в соляной столп, поражённая внезапной новостью. В груди что-то болезненно сжалось, и горькая волна поднялась от самого сердца к горлу. Только вчера она проводила его сестру с двумя непослушными детьми, которые превратили её уютную гостиную в поле боя из разбросанных игрушек...

– Я к вечеру вернусь, сегодня отчёт сдавать, а у нас там аврал. В холодильнике суп, разогреешь. И, пожалуйста, вынеси мусор, я просила ещё вчера! Татьяна выпалила это на одном дыхании, даже не обернувшись, – пальцы уже лихорадочно шарили по тумбочке в поисках ключей, сумка норовила сползти с плеча, а внутри уже пульсировало то утреннее напряжение, с которым она привыкла просыпаться за последние года полтора. Она забежала в спальню, на ходу подхватила ноутбук – верный спутник её бессонных вечеров, – и уже у самой двери на мгновение замерла...

Катя вышла замуж за Глеба не по расчёту и не от отчаяния, а по той самой большой любви, о которой пишут в романах и снимают фильмы, где герои смотрят друг на друга так, будто вокруг них перестаёт существовать весь мир. Он был добрым, внимательным, умел слушать и шутил так, что она смеялась до слёз, забывая об усталости и тревогах. Их знакомство произошло на вечеринке у общих друзей: он подошёл, сказал какую-то нелепую, но обаятельную фразу, а уже через полгода, на закате у озера, Глеб опустился перед ней на колено с кольцом в руке...

Маша всегда знала: она – нелюбимая дочь. Она родилась в семье, где любовь была не бесконечным океаном, а узким ручейком, который питал только один берег. Не было конкретного момента, когда она впервые осознала свою второсортность — это знание жило в ней всегда. Еще в детстве, когда Ульяна, старшая на пять лет, вбегала в комнату с очередной грамотой, мать — Жанна Борисовна — всплескивала руками и восклицала: «Ну кто у нас так может? Только наша Ульяночка!» А Маша в этот момент обычно стояла у окна, прижимая к груди игрушечного зайца, и чувствовала, как ее собственная душа сжимается...

Яна смотрела на открытую дверцу шкафа, на коробку, которая всегда стояла в дальнем углу, прикрытая стопкой старых полотенец. Коробка была на месте. Но внутри, где ещё вчера лежали пачки купюр, сегодня зияла пустота. Яна провела рукой по дну коробки, словно надеясь нащупать невидимую щель, в которую могли провалиться сто тысяч, собранных по крохам за долгий, изнурительный год. Она брала дополнительные смены на работе, отказывала себе в кофе с собой, не покупала новое платье, которое так хотелось, — всё это было ради маленькой, но твёрдой мечты о подушке безопасности...

Лиза никогда не считала себя тонкой натурой, но она слишком хорошо чувствовала фальшь. С первого дня знакомства со Светланой Олеговной, матерью её будущего мужа, она улавливала этот едва заметный, но ледяной ток неприязни. Свекровь смотрела на неё так, будто перебирала на прилавке помятые овощи: с брезгливым прищуром знатока, который заведомо знает, что товар бракованный. Лиза не была наследницей банкирской империи, не носила фамильных драгоценностей и не вращалась в кругах, где говорят о картинах импрессионистов, прихлёбывая полусладкое...

— Завтра приедут мои партнёры с жёнами. Человек восемь. Стол должен быть как в ресторане. Ты поняла, что я сказал? Валя выглянула из кухни, всё ещё держа в руках влажное полотенце. — Какие партнёры, Паш? Ты вроде не предупреждал. — Что значит «не предупреждал»? — его голос мгновенно стал резким, — Я говорил на прошлой неделе. Ты вечно витаешь в облаках, когда я говорю. Они из головного офиса. Люди, от которых зависит мой рост, моя репутация. Я не хочу, чтобы они думали, что я какой-то провинциальный хлыщ...

Мира и Иван познакомились на последнем курсе университета, и уже тогда Мира сказала Ивану: — Я хочу свой дом. Не квартиру, не клетку в бетонной коробке, а именно дом. Чтобы пахло деревом, чтобы за окном был сад, а не глухая стена соседнего панельного блока. Иван тогда рассмеялся, поцеловал её и пообещал: — Будет тебе дом, Мирка. Будет и сад, и качели, и даже баня, если захочешь. Они не знали тогда, что пройдёт семь лет, прежде чем это обещание начнёт обретать плоть. Первые пять лет совместной жизни прошли в тесной двушке на пятом этаже без лифта...