Начало, первая глава *** Двенадцатая глава
До больницы меня домчали с воющей сиреной, и, едва мы остановились, санитары уже катили каталку к родильному отделению. Врач то и дело причитала, насколько всё плохо, и каждое её слово впивалось в меня, как раскалённая игла. Мучительные схватки кромсали тело изнутри, и я готова была умереть в этот миг, лишь бы не чувствовать этой нечеловеческой боли. А когда ребёнок начинал пинаться, сознание уплывало куда-то в туман, оставляя лишь отголоски агонии. Слишком рано, но я понимала, что уже никак не могла остановить этот процесс. Если бы я не открыла Игорю... если бы он не взорвался... всё могло сложиться иначе. Если с ребёнком случится что-то, то виновата буду лишь я одна. Это я... Я наделала кучу ошибок. И теперь расплачивался мой малышь.
— Сама не родишь. Придётся делать кесарево, — поджала губы акушерка, пугая меня своим приговором. Но вдруг она встрепенулась: — Постойте, кажется, ребёнок идёт! — выкрикнула она после очередной схватки. — Тужься, милая, помоги ему.
Я набрала в лёгкие побольше воздуха и, собрав остатки сил, начала старательно выталкивать своё маленькое чудо в этот мир.
— Дочка у тебя, — улыбнулась врач. — Только мы её пока заберём — нужно поместить в специальное отделение для недоношенных.
Сердце затрепыхалось, словно загнанный в угол зверёк. Я понимала: дочка ещё не окрепла, она такая крошечная, беззащитная, и кричит тоненько, как маленький котёнок. Такой слабый, такой хрупкий голос…
«Только бы с ней ничего не случилось! Господи, помоги!» — беззвучно молила я, провожая взглядом акушерку, и слёзы текли по щекам, не спрашивая позволения.
— Не надо плакать. Раньше думать надо было. Почему роды начались раньше срока? Если были какие-то подозрения, то почему не легла на сохранение?
Врач говорила холодно, отстранённо, но мне сейчас было всё равно. Я попыталась встать, чтобы пойти за акушеркой и увидеть, куда унесут мою девочку, но доктор остановила меня.
— Стой! Плацента ещё не вышла. Сейчас будет неприятно.
Но никакая боль меня уже не пугала. Когда врач закончила и сказала, что я могу идти, я поднялась на ноги. Дышать получилось не сразу. Без ребёнка внутри было так непривычно, словно желудок прилип к позвоночнику, оставив после себя пустоту, которую ничем не заполнить.
— Пройдёт завтра-послезавтра, — бросила доктор.
— Где мой ребёнок? — спросила я у вернувшейся акушерки.
— Сказала же — в специальном отделении. Будет там лежать, пока не окрепнет. Её подключили к ИВЛ.
— Она выживет? — голос мой дрожал, я прислонилась к стене, потому что ноги отказывались держать.
— А кто гарантировать может? — акушерка чуть прищурилась. — Бывает, доношенные рождаются здоровыми, а на следующий день умирают. Это лотерея. Если суждено — будет жить. Пошли, провожу в палату.
Я поплелась следом на ватных, негнущихся ногах. Мы вошли в палату с обшарпанными стенами, но я даже не заметила их — доплелась до кровати и медленно опустилась на простыни. Старалась не думать о плохом, гнала от себя чёрные мысли, надеялась, что всё будет хорошо. Усталость взяла своё, и я провалилась в тяжёлое, без снов, забытьё.
Очнулась от прикосновения тёплых пальцев к щеке. Открыла глаза и вздрогнула. На металлическом стуле у кровати сидел Дмитрий и смотрел на меня глазами, полными такой глубокой тоски, что сердце сжалось в комок.
— Я не уберегла её, — прошептала я сквозь слёзы и отвела взгляд.
— Ты не виновата, — Дмитрий сжал мою руку. — А наша дочь жива. Я нанял лучших врачей. За ней будет должный уход. Оплатил палату, чтобы к тебе никого не подселили — понимаю, сейчас ты будешь остро воспринимать близость других матерей с детьми.
— Спасибо!
Наши взгляды встретились. Дмитрий улыбнулся уголками губ — мягкой, печальной улыбкой, от которой у меня перехватило дыхание.
— Спасибо тебе за нашу дочь!
Я попыталась сесть, прислонилась к стене и только тогда заметила, что тумбочка и подоконник уставлены цветами — целое море живых красок в этой казённой серости.
— Не стоило покупать цветы, они…
— Они будут хоть немного поднимать тебе настроение. Послушай, мне тоже больно. Но с ней всё бу-дет хо-ро-шо.
Я была благодарна Дмитрию за то, что пришёл. Я знала, как строго это запрещено в больницах, и ценила его поступок. Спустив ноги с кровати, встала. Он поднялся следом, не отводя взгляда, и я не смогла сдержаться — бросилась в его объятия. Мне так нужно было это — почувствовать опору, понять, что я не одна. Я прикрыла глаза, и действительно стало легче. Дмитрий прижимал меня к себе совсем как раньше, словно между нами не было той огромной пропасти, которую я сама вырыла своей изменой. Но я не была готова простить себя. Тем более теперь, когда наша крошка балансировала на грани между жизнью и смертью.
Я отстранилась и посмотрела на дверь.
— Где она? Я хочу увидеть её…
— В палате для недоношенных, подключена к ИВЛ. Ты можешь находиться рядом с ней. Нужно будет сцеживать молоко, чтобы кормить… Пока ты спала, я поговорил с врачами. Ксюш, всё будет хорошо. Мы справимся. Вместе.
Я кивнула, поджала губы, чтобы не разрыдаться. Я ненавидела себя. Ненавидела за то, что вообще подпустила Игоря в тот день на помолвке. Мне нужно было просто взять себя в руки, попытаться найти общий язык с Евгенией Александровной… просто стать женой. Наверное, так было бы проще. Тогда наша дочь не пострадала бы. Но что ждало нас дальше — страшно было даже представить.
Мы с Дмитрием подошли к кувезу, в котором лежала наша дочь, и я замерла, глядя на эту крошечную, беззащитную девочку. Сердце ныло от боли и тоски. Мы ведь даже не решили, как назовём её. А сейчас я считала плохой приметой выбирать имя — слишком хрупкой казалась ниточка, удерживающая её в этом мире. Пусть прогнозы Дмитрия и были обнадёживающими.
Какое-то время мы молча смотрели на дочку, каждый погружённый в свои мысли. У Дмитрия завибрировал телефон. Он извиняясь пожал плечами и вышел в коридор. Вернулся быстро, но не в лучшем расположении духа.
— Прости, у меня срочная операция. Без меня никак. Ничего не бойся! Как только смогу, сразу примчусь.
Я кивнула, мысленно благодаря его за то, что не оставляет в трудную минуту. Когда Дмитрий ушёл, я пододвинула стул к кувезу, села и принялась тихонько говорить с дочкой — рассказывала сказки, пела песенки, и мне казалось, что она улыбается, хотя разве такие крохи умеют улыбаться?
Мы с Дмитрием всё свободное время проводили у стеклянного колпака, под которым лежала наша девочка. В больницу больше никого не пропускали, и с Янкой, мамой и Лизкой я общалась только по телефону. У Янки подходил срок рожать, и она постоянно шутила, что я её обставила, — просто чтобы хоть немного развеять моё напряжение.
Миле — мы всё же решились дать имя, назвали дочь Людмилой — с каждым днём становилось лучше. Поначалу меня хотели выписать домой, велели приходить, кормить дочку и не сидеть возле неё истуканом, но Дмитрий заплатил главному врачу, и вопрос о моей выписке отпал. Он и сам оставался ночевать, когда мог, — в палате стояли две кровати. Мы по очереди дежурили у нашей малютки.
Дмитрий пытался утешать меня, как только мог, хотя я видела, что ему самому несладко. Мы стали друг для друга надёжной опорой, но я не спешила подпускать его слишком близко. Мы не говорили о будущем, не строили планов, просто жили одним днём и надеялись, что нашу девочку вот-вот отключат от аппаратов и разрешат забрать домой.
Игорь звонил несколько раз, писал, что ему очень жаль, что он не думал, чем обернётся та вспышка гнева. Но я не отвечала. Я вычеркнула его из своей жизни — навсегда. Я допустила чудовищную ошибку: приняла плотское влечение за любовь — и теперь платила за это, глядя на дочь и задыхаясь от вины.
Дни тянулись невыносимо медленно. Мы провели в больнице уже две с половиной недели. Сегодня Милу должны были отключить от ИВЛ, если всё пройдёт благополучно. Когда пришёл доктор, я инстинктивно прижалась к Дмитрию — так сильно боялась услышать неутешительные прогнозы. Он молча обнял меня за талию. За это я особенно ценила его: Дмитрий всегда был рядом, наплевав на клинику, на благотворительные вечера, на всё. Я не спрашивала, как на это реагирует его мать, — мы не поднимали эту тему.
— Поздравляю. Ваша дочь — настоящий боец, — произнёс доктор, улыбаясь нашей малышке, и отключил аппараты.
Я выдохнула с таким облегчением, что закружилась голова. Дмитрий сиял от счастья. Когда нашу девочку отключили, она открыла глазки, посмотрела на нас и зевнула — сонная, смешная, похожая на маленького котёнка. Мы не смогли сдержать слёз радости. Дмитрию предложили взять малышку на руки; он испуганно посмотрел на меня, и я кивнула. Это была лучшая награда — увидеть, как любящий отец впервые держит своё дитя.
Я замерла, счастливая, глядя на этих двоих. Дмитрий улыбался дочке, бережно прижимая её к груди, а она кряхтела и с любопытством разглядывала папу. В этот миг я поняла, что такое настоящая любовь. Я была готова бороться за это чувство, вгрызаться в глотку любому, кто попытается разрушить наше счастье. Я не могла простить себя за измену, не представляла, как сложатся наши отношения дальше, но в этот день я была просто счастлива — наслаждаясь близостью любимого мужчины и здоровьем нашей дочери.
***
Нас с Милой выписали через четыре дня после отключения от аппаратов. Ей провели полное обследование и похвалили за выдержку. Отношение персонала ко мне и дочке резко изменилось после того, как Дмитрий полностью оплатил наше пребывание в больнице и внёс немалую сумму на ремонт роддома. Я была счастлива, что у меня есть такой мужчина — способный позаботиться о своей семье. Хоть мы так и не обсудили, где будем жить после выписки, вместе или нет, я надеялась, что он останется с нами.
Собравшись к назначенному часу, мы с дочкой вышли. Я напряглась: встречали нас только мама и Лизка. Димы не было. Я посмотрела на маму — на её лице читалась печаль. Мужчина уехал вчера, обещал устроить сюрприз к выписке, и с тех пор от него не было ни звонка, ни весточки.
— Ой, какая лапочка! Дай скорее подержать! — засуетилась Лизка и приняла Милу.
Я перевела взгляд на маму — она явно знала что-то неприятное. Сердце, уже давно забывшее, что такое спокойный ритм, снова забилось бешено.
— Мам?
— В аварию он попал два часа назад, — выдавила мама и отвела глаза. — В реанимацию увезли. Я больше ничего не знаю. И это только из новостей услышала.
Нет. Ну почему судьба так жестока? Только начинает казаться, что всё налаживается, и она со всего размаху бьёт в спину, вонзает ножи, выдёргивает позвонки один за другим. Я почувствовала, что рассудок вот-вот отключится.
— Мам, отвезите Милу домой. Я не могу сейчас… Я должна его увидеть.
— Конечно, детка, конечно.
— В сумке бутылочка с остатками молока. На улице нежарко, за час не пропадёт. Я примчусь, как только увижу его.
Мама прикрыла глаза и кивнула. Я посмотрела на сестру, которая прижимала Милу к себе, как самое ценное сокровище на свете.
— Давай, систер, мы позаботимся об этой красотке, — сказала Лизка, и я побежала.
По дороге к остановке я набрала Евгению Александровну — ей наверняка уже сообщили, куда увезли сына. На удивление, она ответила почти сразу.
— Мы в областной реанимации. Поторопись, Ксюша, врачи говорят, травма серьёзная.
Я ничего не ответила. Я стояла посреди улицы, как безумная, и голосовала, пытаясь поймать такси. В тот миг я не соображала, что можно вызвать машину по телефону, — просто махала рукой, пока, наконец, добрый человек не притормозил.
Я не помню, как мы доехали. В висках пульсировало, в ушах шумело. Я в который раз молила Бога спасти моего близкого человека. Как же поздно я поняла, как сильно им дорожу… Как же поздно.
Вбежав на нужный этаж и проскочив по коридору к реанимации, я замерла рядом с Евгенией Александровной.
— Где он? — выдохнула я, но по опустошённому взгляду матери поняла: всё не так радужно, как хотелось бы. — Он жив?
— Жив. Врачи готовят его к операции.
— Я должна увидеть его! Должна сказать ему самое главное!
Евгения Александровна кивнула. Я ворвалась в реанимацию. Навстречу бросилась медсестра, пытаясь выставить меня за дверь, но я шла напролом. Врачи стали помогать ей, наперебой твердя, что я не могу здесь находиться, что наврежу ему, сделаю только хуже, — но я не слушала. Мой взгляд прикипел к мужчине, лежащему без сознания: на губах его застыла улыбка, всё лицо было в крови. Он ехал за нами с Милой. Он был счастлив.
— Борись! Пожалуйста, борись! Я люблю тебя! — закричала я, когда врачи уже под руки потащили меня к двери. — Люблю, слышишь? Только тебя люблю!
***
Опустошённая, я вернулась домой. Я не могла оставаться в больнице, хотя и хотела этого всем сердцем, — нужно было кормить дочь. Но я решила: сцежу достаточно молока и снова вернусь, чтобы быть рядом с ним. Я нужна ему, я чувствовала это.
Когда я вошла в квартиру, слёзы хлынули с новой силой. Сердце рухнуло куда-то вниз. Всё было украшено воздушными шарами, цветами, ароматическими свечами — Дима знал, как я их люблю. На кухне был накрыт праздничный стол. Он купил всю детскую мебель, обустроил детскую комнату — я видела её сквозь полуоткрытую дверь, где Лизка качала в колыбели Милу.
Я прислонилась к стене в прихожей и сползла по ней на пол. Только я была виновата в том, что случилось. Если бы я не предала Диму, всё сложилось бы иначе. Мы бы уже были мужем и женой, а наша дочь наверняка родилась бы в срок.