Моя швейная машинка зарабатывает больше моего мужа. И муж об этом знает.
Год назад я не умела пришить пуговицу. Ну, вру. Умела, но пуговица потом отваливалась через два дня, и я пришивала заново, и так по кругу. Такой круговорот пуговиц в природе.
А началось всё прошлой осенью, в сентябре, когда дети ушли в школу, муж мой Гена уехал на работу, а я осталась одна с борщом, вымытым полом и развешенным бельём. Сижу на кухне, смотрю в окно и думаю: ну и что теперь. Вот прям так. Не «что делать с жизнью», не «куда движется мир», а просто: что теперь-то.
Скука такая бытовая, без всякой романтики и красоты. Не та, когда бродишь по набережной с бокалом вина и чувствуешь себя героиней французского кино. А та, когда бродишь из кухни в комнату и обратно, и даже кот на тебя не смотрит, потому что ему тоже неинтересно.
И тут звонит подруга Жанна.
— Слушай, я тут объявление видела! Курсы шитья в нашем ДК, по вторникам и четвергам. Пойдём?
— Шитья? — это я аж чуть чай не пролила. — Жанн, я пуговицу нормально пришить не могу.
— Ну и что. Там с нуля учат.
— Жанн, у меня нуль ниже нуля.
— Вот и научишься. А то сидим дома как мебель.
Жанна всегда так: решает за двоих, а потом делает удивлённое лицо, когда ей об этом напоминаешь. Она однажды записала нас обеих на аквааэробику, даже не предупредив. Я пришла в бассейн в тапочках и с пакетом из Пятёрочки. Но это другая история.
В общем, согласилась. Подумала: ну курсы и курсы, похожу месяц, научусь хотя бы дырку зашивать, и ладно. (Спойлер: «месяц» растянулся на год. А дырки — это наименьшее, чему я научилась.)
Представляла я себе, ну вот честно, что-то вроде ателье из кино: стильная комната, рулоны ткани, женщины в очках с цепочкой на шее, которые говорят «линия плеча» и «втачной рукав». Красота.
Пришла в зал ДК с линолеумом, тремя столами и восемью учениками, из которых шестеро были пенсионерки. Одна из них вязала, хотя курсы были по шитью, а вторая принесла термос с чаем и бутерброды с колбасой, завёрнутые в фольгу. На шитьё они смотрели как на приятное дополнение к общению.
Преподавательницу звали Алла Григорьевна, маленькая, строгая, с сантиметровой лентой на шее, как у врача стетоскоп. Такая, знаете, из породы женщин, которые и в девяностые шили, и в нулевые шили, и сейчас шьют, и внуков ещё заставят. Она посмотрела на нас с Жанной, вздохнула и выдала:
— Молодёжь пришла. Ну, садитесь.
Нам по сорок, но для Аллы Григорьевны мы были молодёжь, и спорить с ней было бесполезно. Она на своём веку такого навидалась, что наш возраст для неё был детский сад.
То занятие я запомнила на всю жизнь. Нам дали ткань, и мне досталась такая рыжая, в мелкий цветочек, как обои у бабушки на даче. Задание простое: прострочить ровную линию.
Я прострочила, и линия получилась, ну, назовём её творческой. Она шла ровно, потом вильнула влево, потом вернулась, потом ушла куда-то вниз, будто у неё свои планы на жизнь и моё мнение её не интересует. Алла Григорьевна посмотрела и хмыкнула:
— Это что, кардиограмма?
Бабушки засмеялись. Одна, та что с термосом, подмигнула мне и шепнула:
— Не переживай, милая. У меня первая строчка вообще спиралью ушла.
— Спиралью — это хотя бы красиво, — пробормотала я. — А у меня тут сейсмограф какой-то.
Алла Григорьевна постучала ногтем по столу:
— Разговоры потом. Сейчас — распарываем и заново.
Домой я шла покрасневшая, но почему-то довольная.
Жанна, к слову, бросила после третьего занятия. Объяснила коротко: нервы. Нитка у неё рвалась каждые три минуты, и она начинала разговаривать с машинкой на повышенных тонах. Я считаю, это был честный поединок, и машинка победила.
— Слушай, я всё, — позвонила она вечером. — Эта машинка меня доконает раньше, чем я её освою.
— Жанн, это третье занятие.
— Вот именно. Три занятия, и я уже разговариваю с техникой. Дальше что, извиняться перед ней буду?
Я осталась.
Через месяц я сшила подушку, вроде как декоративную, для дивана. Ну, как декоративную: набита она была так плотно, что напоминала по форме не то трапецию, не то картошку, причём один угол торчал вверх, а второй загибался куда-то в параллельную вселенную.
Но я её любила. Поставила на диван. Гена пришёл с работы, повертел её в руках, пощупал.
— Это что?
— Подушка. Сама сшила.
— А почему она... такая?
— Какая — такая?
— Ну... треугольная.
— Это дизайнерская подушка, Гена. Хенд-мейд. Штучный товар.
— А на ней спать можно?
— Она декоративная. На ней не спят.
— А зачем тогда подушка, на которой не спят?
— Гена. Декоративная. Для красоты.
Он положил подушку обратно и больше вопросов не задавал. Мудрый человек мой Гена. Иногда.
Машинка стояла в углу кухни, тихо, скромно, как будто ничего не замышляла.
Потом был фартук, и сшила я его маме на день рождения. Мама моя, Нина Васильевна, женщина прямая, из тех, кто и комплимент делает так, что хочется спрятаться. Она развернула подарок, посмотрела, пощупала швы и вынесла вердикт:
— Ну... неплохо. Для начинающей.
— Мам, я три недели шила.
— Мы в молодости, конечно, шили получше. Но ничего, носить можно.
— Спасибо, мам. Чувствую себя прям лауреатом.
— Не язви. Я говорю — неплохо. От меня это много.
И это от мамы, между прочим, высшая похвала, прям орден за заслуги.
Потом была юбка для себя, и вот тут начинается смешное. С юбкой я намучилась. Нет, ну она была юбкой, технически. Две штанины это брюки, а один цилиндр из ткани с резинкой это юбка, тут формально не подкопаешься. Но когда я надела её и посмотрела в зеркало, то поняла, что выгляжу как абажур. Добрый такой, домашний, типа торшер из восьмидесятых, только с ногами.
Вторая юбка получилась лучше, следующая ещё лучше, а уже четвёртую я надела в магазин, и продавщица в «Ткани» спросила:
— Это где вы такую взяли?
— Сама сшила.
— Да ладно!
— Вот вам и ладно.
— Нет, серьёзно? Вот эту, прям вот, руками?
— Руками и машинкой. Ну, машинка больше старалась.
Вот это «да ладно» было слаще любого комплимента. Честно? Я шла домой и улыбалась как ненормальная, наверное, прохожие думали, что я лотерею выиграла или с утра шампанского хлопнула. Ноги сами несли, и всю дорогу я гладила ткань на юбке, как будто убеждаясь, что она настоящая и я её правда сшила.
Машинка к тому моменту уже стояла не в углу, а посреди кухни, на отдельном столике, с персональной настольной лампой. У неё, можно сказать, появилось собственное рабочее место.
— Ты ж от скуки начинала, нет? — Гена сунул голову на кухню и уставился на гору ткани.
— Скуки больше нет, — отрезала я, не поднимая головы.
— Это я вижу, — буркнул он и ушёл искать, где теперь стоит чайник.
Но дальше было ещё интереснее.
К весне мама зашла к нам в гости и посмотрела на шторы, которые я сшила для спальни. Потрогала ткань, помолчала с таким лицом, как Верещагин из «Белого солнца пустыни» перед тем, как вынести приговор. И выдаёт:
— Слушай, а ты мне юбку можешь сшить? Как у тебя, только поскромнее. И подлиннее. И другого цвета. И вообще другую.
(Мама — это когда заказывают одно, описывают другое, а в голове у них совсем не то. Но я её люблю.)
Сшила маме юбку, и юбка ей понравилась. А мама сделала то, что мамы умеют лучше всего: рассказала про меня всем подряд, включая соседок, парикмахершу и женщину из очереди в поликлинику. По моему опыту, мамино сарафанное радио работает мощнее любой рекламы в интернете, никакой таргетинг не сравнится.
И вот, бац! Через неделю звонит мамина знакомая Людмила из второго подъезда.
— Здравствуйте, мне Нина Васильевна дала ваш номер. Вы фартуки шьёте?
— Ну... шью, — ответила я, хотя до этого сшила ровно один фартук, и тот маме.
— А сколько возьмёте?
Я замялась. Вообще не думала про деньги, но язык сам ляпнул:
— Три тысячи.
Тишина. Я уже решила, что перегнула, но Людмила спокойно:
— Годится. Когда можно забрать?
Три тысячи. Я стояла с телефоном в руке и чувствовала себя так, будто мне позвонили из Форбса и пригласили на обложку. Три тысячи за фартук! Мой фартук! Который я сшила руками, а не купила на Вайлдберриз! Гена, когда узнал, хмыкнул и уточнил, будет ли у нас теперь семейная бухгалтерия или каждый сам за себя.
И фартук Людмиле понравился, она рассказала дочери, дочь рассказала подругам, подруги рассказали коллегам, и понеслось.
Знаете, как это бывает: сегодня один фартук, завтра два фартука и наволочка, через месяц уже три юбки, платье для выпускного дочки маминой коллеги и чехлы на стулья для кафе на углу. А через три месяца я сижу до часа ночи, глаза красные, спина болит, но в голове одна мысль: у меня очередь из живых людей, которые хотят мою работу. Вот это поворот.
Гена наблюдал за всем этим с нарастающим удивлением: сперва молчал, потом стал задавать вопросы.
— Это кто звонил?
— Заказчица.
— Ещё одна?
— Ещё одна. Юбка-карандаш.
— А это что за ткань на диване?
— Заказ на завтра.
— А моё кресло где?
Тут надо пояснить. К лету машинка переехала из кухни в гостиную со всеми своими катушками, ножницами, лекалами и рулонами ткани и встала прямо на бывшее место Гениного кресла. Гена теперь сидел на табуретке из кухни, и вид у него был, может, чуть обиженный, но терпеливый, как у кота, которого согнали с любимого подоконника. Телевизор он смотрел с табуретки, футбол смотрел с табуретки, даже пиво пил с табуретки, и ни разу не пожаловался. Ну, вслух не пожаловался.
— Это временно, — бросила я.
— Ты два месяца назад то же самое говорила, — протянул Гена.
— Ну, я чуть-чуть ошиблась со сроками.
Он посмотрел на меня, потом на машинку, потом снова на меня.
— Ладно, — вздохнул он. — Ножницы подать?
Вот за это я Гену и люблю. Не за то, что он всё понимает, а за то, что он умеет вовремя сдаться.
А если серьёзно, то через год я зарабатывала больше, чем на своей прошлой работе в бухгалтерии. У меня были свои постоянные заказчицы, сарафанное радио, страничка с заказами, и я уже смотрела в сторону нормальной швейной мастерской в отдельном помещении, как у взрослых. Я вот считаю, что это, наверное, самое странное в моей истории: я ведь ни одного плана не составила, ни кредит не брала, ни на курсы по маркетингу не ходила. Просто шила, а оно как-то само закрутилось.
Гена, кстати, привык и даже помогает иногда: ткани таскает, на почту заказы отвозит. Такой, знаете, вроде доктора Ватсона при швейной машинке, верный, ворчливый и незаменимый. Однажды пришёл домой и с порога:
— Тебе тут ткань привезли. Четыре рулона. Я расписался.
— Четыре? Я заказывала три.
— Ну, значит, один бонусный. Мне куда это всё, на балкон?
— В комнату. Аккуратно.
— Аккуратно, — повторил он. — С рулонами ткани. Которые весят как я.
Я посмотрела на него. Он стоял в коридоре, в куртке, с чеком в руке. И я вдруг подумала: вот этот человек полгода назад смотрел на мою кривую подушку и молчал, не выдал ни слова обидного, а сейчас стоит, держит чек и даже не ворчит. Золото, а не мужик. Вот таких в кино не показывают, показывают тех, кто розы дарит и в аэропортах догоняет, а тех, кто молча таскает рулоны ткани и подписывает накладные за жену, почему-то нет.
(Ладно, он немного ворчит. Но тихо. И не при мне.)
А началось всё, напомню, с того, что мне стало скучно. Три дела сделала, села на кухню, посмотрела в окно и от нечего делать взяла и изменила свою жизнь.
Так что если вдруг сидите дома и не знаете чем заняться, попробуйте, что ли. Может, ваша штука тоже где-то рядом: на курсах в ДК, на полке в магазине, в объявлении, которое подруга скинет в чат. Не знаю. Но у меня началось с пуговицы. Кривой, отваливающейся пуговицы.
P.S. Кресло Гене я вернула, но машинка по-прежнему стоит в гостиной. Думаю, она уже прописалась.
А у вас дома есть вещь, которая зарабатывает больше кого-то из домашних? Или только у нас машинка — главный кормилец?
Если Вам было интересно и хотите видеть больше таких историй — поставьте лайк и подпишитесь. 🙏
Популярное👇👇👇