ГЛАВА 1:
Барсик толстел. И это было уже не смешно.
С осени я держала его на диете. Корм строго по граммам – сорок утром, сорок вечером. Ни кусочка со стола. Ни одной вкусняшки из пакетика. Я даже сама перестала есть при нём, чтобы он не смотрел на меня этими глазами. А он всё равно смотрел. И толстел.
В сентябре он весил шесть килограммов. Я взвесила его на напольных весах – сначала встала сама, потом взяла его на руки и встала снова. Посчитала разницу. Шесть ровно. Ветеринар сказал – многовато для кота его размера, надо бы скинуть. Я и взялась.
А к январю он перевалил за семь.
Семь сто, если быть точной. Я же взвешивала каждую неделю. Записывала в блокнотик. Смотрела на цифры и не понимала – как? Откуда? Я ведь всё делала правильно.
– Ты мышей ловишь, что ли? – спросила я его однажды вечером.
Барсик лежал на подоконнике – рыжий, наглый, с круглыми боками – и смотрел на меня так, будто я сказала глупость. Он вообще часто так на меня смотрел. С тех пор как Гена ушёл, Барсик стал единственным мужчиной в доме. И вёл себя соответственно. Лежал целыми днями. Требовал еды. Делал вид, что не слышит, когда я к нему обращаюсь.
– Мышей у нас нет, – сказала я сама себе. – Откуда в панельке мыши. Четвёртый этаж, не первый.
Барсик отвернулся к окну. Разговор его явно не интересовал.
Я поправила воротник кофты – дурацкая привычка, с детства осталась, когда нервничаю – и пошла на кухню. Надо было ужин готовить. Хотя кому готовить-то? Себе одной. Света в Москве, звонит раз в неделю, говорит быстро, вечно куда-то торопится. А больше и некому.
С тех пор так и живу. Одна. Привыкла вроде. Но иногда накатывает.
***
В субботу позвонила Валентина. Как обычно, с утра, часов в девять. Мы с ней дружили уже тридцать лет – с тех пор, как вместе работали в продуктовом на Ленина. Я на кассе сидела, она в мясном отделе стояла. Магазин давно закрылся, мы обе на пенсию вышли, а привычка созваниваться по субботам осталась.
– Ну что там твой кот? – спросила Валя сразу после «привет». – Худеет?
– Толстеет.
– Как толстеет? Ты же его на диету посадила.
– Посадила. А он толстеет. Уже семь кило с лишним.
– Может, глисты?
Я вздохнула. Валентина всегда находила объяснения. Иногда даже логичные.
– Валь, с глистами худеют, а не толстеют.
– А если неправильные глисты? Бывают же всякие. Может, такие, от которых толстеют.
– Не бывает таких.
– Откуда ты знаешь? Ты что, ветеринар?
Я не стала спорить. С Валей спорить бесполезно. Она всё равно останется при своём.
– Может, соседи подкармливают? – предположила она. – У тебя же там на площадке эта живёт, как её, с пятого этажа которая. Или с четвёртого?
– На моём этаже Антонина Сергеевна. Но она кошек боится. У неё аллергия, она сама говорила.
– Тогда не знаю. Может, на помойку ходит?
– Валь, он домашний кот. На улицу не выходит.
– А на лестницу?
Я задумалась. На лестницу Барсик и правда выходил. Когда я открывала дверь – посылку принять, мусор вынести, почту забрать – он иногда выскакивал на площадку. Обнюхивал углы, тёрся о перила, сидел у соседской двери. Я всегда думала – кошачье любопытство, ничего особенного. Минут через пять сам возвращался.
– Может, и выходит, – признала я. – Но кто его там кормит-то? В подъезде еду не раскладывают.
– Людка, я тебе точно говорю – соседи. По-любому кто-то подкармливает. Такие коты просто так не толстеют. Это ж закон природы.
Валентина была уверена, что законы природы существуют на все случаи жизни. И что она их все знает.
– Ладно, – сказала я. – Разберусь.
– Вот и разберись. А то он у тебя скоро в дверь не пролезет. Будешь через окно запускать.
Я положила трубку и посмотрела на Барсика. Он как раз спрыгнул с подоконника и демонстративно прошёл мимо меня на кухню. В дверной проём пролез. Пока ещё пролез.
– Актёр, – сказала я ему вслед.
Он даже ухом не повёл.
***
В понедельник я решила провести эксперимент.
Вообще-то я подрабатываю – на пенсии сидеть скучно. Три раза в неделю хожу в поликлинику, сижу на ресепшене, помогаю бабушкам записываться через терминал. Они же не понимают ничего в этих кнопках, тыкают куда попало, злятся, ругаются на технику. А я сижу и помогаю. Платят копейки, но хоть какое-то занятие. Дома одной – тоска зелёная.
Так вот, в понедельник я сделала вид, что ушла. Оделась, взяла сумку, хлопнула дверью. Потопала по лестнице вниз. А сама остановилась пролётом ниже и стала ждать.
Думала – сейчас он выскочит, и я прослежу, куда пойдёт.
Ничего не произошло.
Я простояла пятнадцать минут. Ноги замёрзли, спина заныла. В подъезде сквозняк, январь всё-таки. Сосед с третьего этажа прошёл мимо, посмотрел странно, но ничего не сказал. Я сделала вид, что жду кого-то. Он поверил или не поверил – не знаю. Ушёл.
Потом я поднялась обратно. Открыла дверь. Барсик лежал на подоконнике, на своём обычном месте. Рыжий, толстый, невозмутимый. Посмотрел на меня без всякого интереса. Будто и не заметил, что я уходила.
– Ну и что? – спросила я его. – Никуда не собираешься?
Он зевнул.
На следующий день я повторила эксперимент. И на следующий. Без толку. Кот не выходил. Кот продолжал набирать вес.
К пятнице я почти сдалась. Решила – ладно, буду просто меньше кормить. Тридцать граммов вместо сорока. Пусть похудеет через голод, раз уж другого способа нет.
Вечером вернулась с поликлиники, открыла дверь – и Барсик впервые за неделю вышел меня встречать. Обычно он лежал на подоконнике и даже ухом не вёл. А тут – стоит в коридоре, смотрит на меня, хвостом подёргивает.
И на ошейнике что-то белеет.
Я нагнулась. Присмотрелась. Не поверила своим глазам.
Бумажка. На ошейнике моего кота была бумажка. Маленькая, сложенная вчетверо, засунута под ремешок.
Я осторожно вытащила её. Развернула. Руки почему-то дрожали.
Почерк был старческий, с нажимом. Буквы круглые, аккуратные – так писали в советских школах, когда ещё учили чистописанию.
«Перестаньте морить Барсика голодом! У него такие грустные глаза! Он приходит ко мне еле живой, бедненький. Если у вас нет денег на корм – скажите, я помогу. Только не мучайте животное!»
Подписи не было.
Я перечитала записку. Потом ещё раз. И ещё.
Грустные глаза? Еле живой? Я посмотрела на Барсика. Он сидел передо мной и выглядел как котик с рекламы премиум-корма. Шерсть блестит, бока круглые, морда довольная. Какой еле живой? Он же вон какой – сытый, гладкий, наглый.
– Актёр, – повторила я. – Ты просто актёр. Притворяешься голодным, да? Жалобно мяукаешь?
Барсик моргнул. Потом развернулся и пошёл на кухню. Как обычно.
А я осталась стоять с запиской в руках.
***
До вечера я места себе не находила.
Кто это написал? Откуда этот человек знает, как зовут моего кота? На ошейнике есть жетон с именем и моим телефоном – но мне же не позвонили. Записку написали. Почему не позвонить? Странно как-то.
И главное – куда Барсик ходит?
Я обошла все квартиры на своём этаже. Четвёртый этаж, четыре квартиры.
В сорок первой живёт молодая пара с ребёнком. Ему года два, вечно орёт. Им точно не до чужих котов – своих забот хватает.
В сорок второй – Михалыч. Мужик лет шестидесяти, выпивает крепко. Он и себя-то не всегда покормить может, куда ему кота.
Сорок третья – моя.
В сорок четвёртой – Антонина Сергеевна. Но она котов боится, это весь подъезд знает. Как-то на лестнице увидела Барсика, так в стену вжалась и стояла, пока он не ушёл.
Значит, не мой этаж.
Я вышла на площадку, посмотрела вверх. Пятый этаж, последний. Там три квартиры. В сорок пятой – семья с тремя детьми, они недавно переехали, я их почти не знаю. В сорок шестой – пусто, квартиру сдают, но сейчас никто не живёт, объявление на двери уже полгода висит. И сорок седьмая.
Сорок седьмая – там старушка какая-то. Я её видела пару раз в лифте. Маленькая, худенькая, в платочке. Здоровались. Больше ничего.
Может, она?
Я поднялась на пятый этаж. Постояла перед дверью сорок седьмой квартиры. Рука уже потянулась к звонку – и остановилась.
Что я скажу? Здравствуйте, это вы кормите моего кота? А если не она? Глупо получится. Ещё подумает, что я ненормальная.
Спустилась обратно.
Решила по-другому. Раз она написала записку – я тоже напишу. Пусть объяснится.
***
Села за кухонный стол с тетрадным листом и ручкой. Долго думала, как начать.
«Уважаемая» – нет, я же не знаю, как её зовут.
«Здравствуйте, незнакомый человек» – глупо звучит.
«Кто вы такая и зачем кормите моего кота?» – грубо.
В итоге написала так:
«Здравствуйте! Спасибо за заботу о Барсике. Но он не голодает – просто на диете. Ветеринар сказал, что ему надо похудеть. А он у вас подъедает, и диета не работает. Можете не кормить его, пожалуйста? Он хитрый, притворяется голодным. Не верьте ему. С уважением, хозяйка Барсика из кв. 43».
Перечитала. Вроде нормально. Вежливо, но по делу.
Сложила листок, подошла к Барсику. Он лежал на подоконнике, как обычно.
– Ну-ка, иди сюда.
Он посмотрел на меня с подозрением, но дался в руки. Я засунула послание под ошейник.
– Теперь иди куда ходишь. Неси ответ.
Он смотрел на меня.
– Ну? Я знаю, что ты куда-то ходишь. Давай уже. Почтальон.
Открыла входную дверь.
Барсик спрыгнул на пол, вышел на площадку. Обнюхал угол. Постоял, подумал о чём-то своём. Я начала закрывать дверь – и тут он двинулся.
Не вниз.
Вверх.
По лестнице, на пятый этаж.
Я проследила за ним взглядом, пока он не скрылся за поворотом.
Значит, всё-таки сорок седьмая.
***
Ответ пришёл на следующий день.
Я ждала его весь вечер. Барсик куда-то ушёл, и я специально не закрывала дверь – оставила приоткрытой, чтобы он мог вернуться. Сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. Темнело рано, январь всё-таки. К пяти уже черно за стеклом, только фонари светят и окна в доме напротив.
Часов в семь он вернулся. Я услышала, как он скребётся в дверь, выскочила в коридор. Барсик сидел на пороге, сытый и довольный, как всегда.
И на ошейнике белела новая записка.
Я присела на корточки, вытащила бумажку. Развернула.
«Простите, я не знала, что он на диете! Он так жалобно мяукает под дверью, я думала – голодный. Больше не буду кормить, обещаю. Но он всё равно приходит. Пускать его или гнать? Мне не трудно, просто чаю вместе попьём. Он хороший кот. Зинаида Павловна, кв. 47».
Зинаида Павловна. Теперь у неё было имя.
Я почему-то улыбнулась. Сама не знаю почему. Просто записка была какая-то добрая. «Чаю вместе попьём». Представила себе эту Зинаиду Павловну – маленькую, в платочке, сидит на кухне с Барсиком и пьёт чай. Смешно и трогательно одновременно.
«Пускайте, – написала я в ответ. – Только не кормите. Пусть гуляет, если ему нравится. Спасибо, что написали. Людмила, кв. 43».
Засунула листок под ошейник.
– Неси.
Барсик посмотрел на меня так, будто хотел сказать: «Совсем сдурела, хозяйка?» Но понёс. Привык уже, видимо.
***
Так началась наша переписка.
Каждый день – а иногда и по два раза – Барсик ходил между четвёртым и пятым этажом. На шее нёс записки. Туда – мою. Обратно – от Зинаиды Павловны.
Сначала мы писали о коте. Потом – о погоде. Потом – о соседях. А потом – уже о жизни.
Зинаида Павловна жила одна. Муж умер восемь лет назад, сердце не выдержало. Сын в другом городе, в Новосибирске, звонит редко – раз в месяц, не чаще. Внуков нет. Раньше она работала бухгалтером на заводе, а теперь на пенсии. Здоровье не очень, ноги болят, но пока справляется. Кота у неё никогда не было – боялась, что не сможет ухаживать. А тут Барсик сам пришёл. И она его полюбила.
«Он садится на табуретку рядом с моей, и мы смотрим в окно вместе, – писала она. – Я ему рассказываю, что вижу. Про голубей, про машины внизу, про погоду. Он слушает. Наверное, думает, что я сумасшедшая старуха. Но мне всё равно. С ним не так тихо».
Я читала её записки и думала – как похоже. Как похоже на мою жизнь.
Мне пятьдесят четыре. Дочь Света в Москве, у неё своя жизнь, работа, какой-то мужчина вроде появился – она толком не рассказывает, всё некогда. Звонит по воскресеньям, говорит быстро, минут десять максимум, и сразу «мам, мне бежать надо».
А муж ушёл пять лет назад.
Не умер – просто ушёл. И это даже хуже, наверное. Когда умирает – хотя бы можно горевать, и никто не осудит. А когда уходит – ты виновата. Не удержала. Не сберегла. Что-то сделала не так.
Я до сих пор не знаю, что именно сделала не так. Хотя нет, знаю. Я нашла переводы. Чужая карта, незнакомый номер, каждый месяц суммы – то пятнадцать тысяч, то двадцать, то десять. Я спросила Гену – кому переводишь? Любовница? Он промолчал. Я спросила снова – он отвернулся. Смотрел в пол и молчал, как будто язык проглотил.
Что я должна была думать?
Я подала на развод. Он не сопротивлялся. Подписал всё, что дали. Забрал свои вещи – две сумки, больше ничего – и уехал. Куда – не сказал. К ней, наверное. К той, которой переводил деньги.
Барсик остался со мной. Барсик и квартира. И тишина, которая иногда оглушает.
Но Зинаиде Павловне я об этом не писала. Зачем грузить чужого человека своими проблемами? Мы же даже не знакомы по-настоящему. Только записки через кота.
А потом однажды вечером, после особенно тоскливого дня, я всё-таки написала:
«Барсик – единственный мужчина, который меня не бросил. С Геной развелись пять лет назад, а кот – вот он, рядом».
Отправила и сразу пожалела. Зачем? Глупость какая. Что она обо мне подумает?
Но ответ пришёл уже утром.
«Я вас понимаю, Людмила. Мой Павел тоже – впрочем, ладно. Это долгая история. Когда-нибудь расскажу лично. Если захотите. Обнимаю вас. З.П.»
Обнимаю вас.
Я сидела на кухне, держала записку в руках и думала – когда меня в последний раз кто-то обнимал? Света – на прошлый Новый год, приезжала на два дня. Валентина – не обнимает, не любит «телячьи нежности», как она говорит. Гена – давно. Так давно, что уже и не помню.
Обнимаю вас.
Три слова от незнакомой старушки с пятого этажа.
И почему-то на душе стало теплее.
***
Прошла неделя. Потом вторая.
Переписка продолжалась. Мы обсуждали рецепты – Зинаида Павловна рассказывала про квашеную капусту с клюквой, я делилась секретом шарлотки с корицей. Мы жаловались на поликлинику – очереди, записи за месяц вперёд, врачей не дождёшься. Мы обсуждали сериалы – она смотрела какую-то турецкую историю про любовь, я смотрела наш, про деревню, но пересказывали друг другу сюжеты, и это было даже интересно.
Странное дело. Переписываться записками в две тысячи двадцать шестом году, когда у всех телефоны и интернет. Но ни она, ни я не предложили созвониться. Или встретиться. Так было уютнее, что ли. Интимнее. Записка – это ведь не сообщение в телефоне. Записку надо написать от руки, сложить, засунуть коту под ошейник. В этом есть что-то настоящее. Что-то из прошлого, когда люди ещё писали друг другу письма.
Барсик, кажется, смирился с ролью почтальона. Он даже похудел немного – граммов на двести, но всё-таки. Зинаида Павловна слово держала, не кормила. Просто пускала в гости, и они сидели у окна вдвоём. Смотрели на голубей и машины.
Я стала ловить себя на том, что жду вечера. Жду, когда Барсик вернётся с запиской. Жду, что там будет написано. Это было почти как дружба.
Нет – это и была дружба. Странная, через кота, но настоящая.
И тут пришла та записка.
***
В четверг вечером Барсик вернулся позже обычного.
Уже стемнело. Я начала волноваться – не застрял ли где, не обидел ли кто. Выходила на площадку, звала. Потом снова заходила, снова выходила. Соседка с третьего этажа, Нина Ивановна, проходила мимо, спросила:
– Кота потеряла?
– Да нет, гуляет где-то.
– А, ну ладно. Придёт, никуда не денется.
Она ушла. А я осталась ждать.
Наконец часов в восемь он появился. Поднялся по лестнице, потянулся, как ни в чём не бывало. Посмотрел на меня – мол, чего уставилась?
На ошейнике белела записка.
Я сняла её. Развернула.
И сразу поняла – что-то не так.
Почерк был другим. Не круглым и ровным, как обычно. Буквы прыгали, наклонялись в разные стороны – будто писали в спешке. Или в волнении.
«Людмила, мне нужно вам кое-что рассказать. Это важно. Это касается вашего бывшего мужа. Я должна была сказать давно, но не решалась. Теперь понимаю – надо. Пожалуйста, приходите завтра ко мне. В десять утра. Квартира 47. Зинаида Павловна».
Я прочитала записку.
Потом ещё раз.
Буквы не менялись.
«Вашего бывшего мужа».
Я стояла в коридоре, и сердце колотилось так, что в ушах шумело. Откуда она знает про Гену? Я упомянула его один раз – в той записке, написала, что развелись. Но не фамилию. Не адрес. Не историю.
Откуда Зинаида Павловна знает что-то о моём бывшем муже? Они знакомы? Но как? Гена никогда не говорил ни о какой Зинаиде Павловне. И она за две недели переписки – ни разу не намекнула, что знает его.
Что она хочет рассказать?
Я поправила воротник кофты. Опять эта привычка.
Барсик прошёл мимо меня на кухню. Сытый. Довольный. Будто знал что-то, чего не знала я.
– Ты-то откуда её знаешь? – спросила я его.
Он даже не обернулся.
Завтра. В десять. Квартира сорок семь.
Я почти не спала в ту ночь. Лежала и смотрела в потолок. И думала – что же такое она мне расскажет? И хочу ли я это знать?
---
Что такого соседка знает о моём бывшем муже?
Продолжение 👇