– Опять макароны, – он бросил вилку на тарелку так, что звякнуло на всю кухню.
Я стояла у плиты. Фартук в томатном соусе, руки горячие от кастрюли. Три часа готовила – с нуля, по рецепту. Соус тушила сорок минут, чтобы густой был, как он любит. Как раньше любил.
– Это не просто макароны. Тальятелле с говядиной, – я старалась говорить ровно.
– Тальятелле, – он хмыкнул. – Назови хоть трюфелем, всё равно макароны.
Миша ковырял вилкой тарелку. Ему семь. Он уже понимал, когда лучше молчать.
Десять лет я так живу. Десять лет готовлю ужины, жду его с работы, глажу рубашки. И последние четыре месяца – каждый вечер одно и то же. Он приходит после девяти, молча ест, смотрит в телефон. Или не ест. Или ест и жалуется.
Раньше он говорил «вкусно». Раньше целовал в макушку, когда проходил мимо. Раньше – это было до лета.
В июне что-то сломалось. Я тогда не поняла что. Думала – устал, проект на работе, начальство давит. Бывает. Десять лет вместе – знаешь, когда человеку тяжело. Или думаешь, что знаешь.
– Ты на себя в зеркало когда последний раз смотрела? – он сказал это между делом, листая телефон.
Я замерла с тарелкой в руках.
– В смысле?
– В прямом. Халат этот, хвост. Ты же женщина вроде.
Вроде. Я промолчала. Убрала тарелки, вымыла кастрюлю, вытерла стол. Он ушёл в комнату. Я осталась на кухне и минуту стояла просто так, с мокрой тряпкой в руке.
Потом я нашла чек.
Он был в кармане его куртки. Я не шарила по карманам – искала ключи от машины, потому что утром надо было Мишу в школу везти. А ключи он забыл переложить.
«Белый трюфель». Ресторан. Ужин на двоих. Восемь тысяч семьсот рублей. Дата – среда, шестое февраля. В среду он сказал, что задержится на работе. Рабочий ужин с клиентом. Я покормила Мишу, постирала, легла в одиннадцать. Он пришёл в полпервого.
Восемь тысяч семьсот – на ужин, которого не было. Я зарабатываю пятьдесят восемь тысяч. Он – сто двадцать. Последний раз он водил меня в ресторан на годовщину. Два года назад.
Я положила чек обратно. Сфотографировала – на всякий случай. И продолжила искать ключи.
На следующее утро я поставила перед ним кофе. Он сидел, уткнувшись в телефон. Не поднял глаз. Телефон теперь жил у него в руке – в туалет с собой носил.
– Как в «Белом трюфеле»? – спросила я. – Понравилось?
Он поперхнулся. Кофе пролился на рубашку. Чистую. Выглаженную мной сорок минут назад.
– Ты о чём? – голос ровный, но глаза – нет.
– Чек нашла. Случайно. Ключи от машины искала.
– Это с клиентом был. Обычный деловой ужин.
– На двоих?
– Ну да, на двоих. С клиентом. Что непонятного?
Он встал, забрал телефон, ушёл одеваться. В дверях обернулся:
– И хватит лазить по моим карманам.
Дверь закрылась. Миша сидел за столом с бутербродом.
– Мам, а папа чего злой?
– Устал, – сказала я.
Вечером я заметила: телефон лежит под подушкой. Десять лет он кидал его на тумбочку. Десять лет. А теперь – под подушку, экраном вниз. Мелочь. Но мелочи – они громче крика.
Две недели я молчала. Наблюдала.
Он сменил пароль на телефоне. Раньше был наш день свадьбы – один шесть ноль восемь. Я набрала привычные цифры. Не подошло. Не то чтобы я часто лазила в его телефон – за десять лет может три раза, рецепт скинуть или фотографию найти. Но пароль всегда был один.
Теперь – другой.
Я не стала подбирать. Не стала спрашивать. Я ждала.
И дождалась.
В субботу он уехал в магазин за продуктами. Телефон забрал, разумеется. Но ноутбук оставил на столе. Открытый. Телеграм – на экране. Он забыл выйти. Или не думал, что я посмотрю. Десять лет не смотрела – с чего бы вдруг.
Я села. Руки тряслись, но я села и посмотрела.
Алина. Переписка с июня. Восемь месяцев. Сердечки, голосовые, фотографии – она ему, он ей. Молодая, лет двадцать восемь, русые волосы, длинные ногти. Красивая. Коллега его, из отдела маркетинга.
Я листала. Быстро, потому что он мог вернуться. Но мне хватило.
«Скучаю, зай». «Когда приедешь?». «Ты мой». Он ей: «Детка, скоро». «Ты лучшая». «Завтра заеду после работы».
Это «после работы» – восемь месяцев. Четыре раза в неделю. Когда я стирала, готовила, возила Мишу на секцию, платила за квартиру, ходила на родительские собрания – он ехал к ней. Сто двадцать восемь раз, если считать. Я посчитала потом. Сто двадцать восемь вечеров, которые я провела одна.
Дальше – хуже. Переводы. Я нашла в чате скриншот: «Спасибо за подарочек, зай!» И его ответ: «Для тебя всё, малыш». Сорок тысяч. Ей на день рождения. Мне на мой он подарил сковородку. Хорошую, да, с антипригарным. Но сковородку.
Я сделала скриншоты. Двадцать три штуки. Переписка, фотографии, переводы. Отправила себе на почту. Удалила отправленные.
Пальцы дрожали так, что я два раза промахнулась мимо кнопки.
Хлопнула входная дверь. Он вернулся. С пакетами. Зашёл в комнату и увидел меня у ноутбука.
Тишина. Секунда. Две.
Он подошёл, захлопнул крышку.
– Ты шпионишь за мной? – голос жёсткий, злой. – Серьёзно?
Я встала. Посмотрела на него. Десять лет я смотрела на это лицо. Знала каждую складку, каждую родинку. И сейчас это лицо было чужим.
– Алина, – сказала я. – Восемь месяцев. Сердечки, фотографии, сорок тысяч на день рождения.
Он побледнел. Не покраснел – побледнел. Это было хуже.
– Это рабочий чат. Корпоративный. Мы с ней проект ведём.
– С сердечками? – я говорила тихо. Миша был в соседней комнате.
– Ты вырываешь из контекста! Господи, ну неужели ты такая параноичка!
Параноичка. Сто двадцать восемь вечеров. Восемь месяцев. Чек из ресторана. Новый пароль. Телефон под подушкой. И я – параноичка.
– Игорь. Я видела переписку. Всю. Фотографии. Переводы. Не надо.
Он стоял. Молчал. Потом тяжело сел на диван, потёр лицо руками.
– Ладно, – сказал он. – Было. Но это ерунда. Ничего серьёзного. Глупость.
Глупость. Восемь месяцев – глупость.
– Это уже всё, – он сказал. – Закончилось. Я ей скажу. Прости.
Я вышла из комнаты. Закрыла за собой дверь. Пошла в ванную, открыла воду и стояла, пока горячая вода текла по рукам. Не плакала. Думала, что буду плакать, но нет. Внутри было тихо. Пусто и тихо.
Вечером он спал на диване. Утром принёс цветы. Розы, двенадцать штук, бордовые. Как на похороны, подумала я. Но взяла. Поставила в вазу.
– Прости, – сказал он. – Это больше не повторится. Я для семьи всё сделаю.
Я кивнула. Для семьи. Конечно.
За ужином его телефон звякнул. Три раза подряд. Он перевернул экраном вниз. Быстро. Привычно.
Я смотрела на розы в вазе и думала: ничего не кончилось. Он даже не попытался.
Через две недели был день рождения Лены. Моей подруги. Одиннадцать лет дружим – с тех пор как дети попали в одну группу в садике. Лена из тех, кто всегда знает нужные слова. Или так мне казалось.
Собрались у них дома. Четыре пары. Мы с Игорем, Лена с Серёгой, Макс с Ирой, Костя с Дашей. Стол, вино, салаты, музыка. Игорь улыбался, шутил, обнимал меня за плечи – при людях он всегда был идеальным мужем. Десять лет практики.
Серёга выпил. Много. Вино, потом виски. К одиннадцати вечера он был в том состоянии, когда язык работает быстрее головы.
Игорь рассказывал что-то про работу. Про сделку, которую закрыл. Серёга слушал, кивал. И вдруг сказал:
– Игорёх, а чё – та рыженькая из твоего офиса, которая с тобой была? Симпатичная. Ты её чего не привёл?
Стол замолчал. Вообще. Как выключили. Лена уронила вилку. Ира стала очень внимательно разглядывать свой бокал. Даша уткнулась в телефон.
Я сидела и смотрела на их лица. На все эти лица, которые одновременно отвернулись, замерли, засуетились. И поняла.
Они знали.
Все.
– Серёга шутит, – Игорь засмеялся. Громко, неестественно. – Ты пьяный, Серёг.
– Какие шутки? – Серёга не понимал, что происходит. – Я вас два раза видел. В «Мандарине» на Пушкинской. Она ещё коктейль пила розовый.
– Серёжа, хватит, – Лена вцепилась ему в руку.
– А чего хватит-то? – Серёга развёл руками. – Все и так знают.
Все и так знают. Я посмотрела на Лену. Одиннадцать лет дружбы. Одиннадцать.
– Ты знала? – спросила я.
Лена не могла на меня смотреть. Глаза вниз, щёки красные.
– Кать, я не хотела тебя ранить. Я думала, он сам скажет.
– Сколько?
– Что?
– Сколько ты знала?
– С осени, – шёпотом.
С осени. Четыре месяца. Моя лучшая подруга четыре месяца знала, что мой муж ходит к другой, и молчала. Потому что «не хотела ранить». А то, что я каждый вечер ей писала, что с Игорем что-то не так, что он стал чужой, что я схожу с ума, – это, видимо, не ранило.
Я посмотрела по кругу. Макс отвёл глаза. Ира вздохнула. Костя налил себе виски.
Восемь человек за этим столом. Восемь – включая Лену, включая Серёгу, включая тех, с кем мы отмечали Новый год, возили детей на дачу, праздновали дни рождения. Восемь человек знали. И все молчали.
А я – не знала. Жена. Десять лет. Единственная, кто не знал.
– Кать, давай дома поговорим, – Игорь потянул меня за руку. – Пошли, а?
Я встала. Убрала его руку. Посмотрела на всех.
– Спасибо за честность, – сказала я. – Хоть кто-то.
Повернулась к Игорю.
– Восемь человек знали. Я – нет. Вот и весь наш брак.
И вышла.
Пальто я забыла. Февраль, минус двенадцать. Шла пешком. Двадцать минут до дома. Руки в карманах, холод бил в лицо, но внутри жгло. Не обида – что-то другое. Злость. Тихая, тяжёлая, как чугун на дне.
Одиннадцать лет дружбы. Все знали. Все молчали. И я ходила среди них, улыбалась, готовила салаты на их праздники – и была дурой. Единственной дурой, которая верила.
Дома я достала ноутбук. Руки уже не тряслись – стали спокойные, твёрдые. Зашла в банк. Совместный счёт. Мы копили пять лет – на ремонт и Мишино образование. В январе было девятьсот тысяч. Я помню, потому что радовалась – вот-вот миллион.
Я нажала «история операций».
И села.
Четыреста восемьдесят тысяч. Осталось четыреста восемьдесят. Из девятисот.
Четыреста двадцать тысяч – исчезли.
Утром я поехала в банк. Попросила полную выписку за восемь месяцев. Девушка за стойкой распечатала четыре листа. Я сидела на пластиковом стуле в зале ожидания и читала.
Двенадцать переводов. С июня по февраль. Получатель: А. Воронова. Суммы – от двадцати до семидесяти тысяч. Итого четыреста двадцать тысяч рублей.
Я перечитала три раза. Посчитала на калькуляторе в телефоне. Сошлось.
Четыреста двадцать тысяч – это Мишина секция на три года вперёд. Это ремонт, о котором я мечтала – кухня, ванная, нормальная плитка вместо этой советской. Это мои деньги. Не только его.
Потому что да, он зарабатывал больше. Сто двадцать тысяч. Я – пятьдесят восемь. Но я платила за продукты, за Мишины кружки, за коммуналку, за школьную форму. Каждый месяц я клала на этот счёт пять тысяч. Пять лет. Без пропусков. Это мои триста тысяч – как минимум – из тех девятисот.
И он перевёл четыреста двадцать любовнице. Молча. Без моего ведома. Из наших общих денег.
Я сидела в банке и смотрела на эти четыре листа. Двенадцать строчек. Двенадцать раз он открывал приложение, набирал её имя, нажимал «перевести». Двенадцать раз. И шёл домой, ел мой ужин и ложился в мою кровать.
Вечером он вернулся в восемь – рано для него. С тортом. Завтра день рождения его мамы, Тамары Сергеевны. Шестьдесят три года. Каждый год мы отмечаем у нас – я готовлю два дня, накрываю стол на десять человек, пеку пирог, покупаю подарок. Каждый год. Десять лет.
– Мама завтра к двум приедет, – он поставил торт в холодильник. – Сашка с Олей, тётя Нина. Человек девять будет.
Я молча кивнула.
– Приготовишь что-нибудь? Мама любит твои голубцы.
Голубцы. Его мать за десять лет ни разу не сказала мне спасибо за ужин. Ни разу. Зато трижды сказала, что Игорь мог бы жениться лучше. При мне. Два раза – при гостях. Но я готовила голубцы. Каждый год.
– Приготовлю, – сказала я.
Он улыбнулся. Обнял. Я стояла в его руках и думала про четыре листа, которые лежали в моей сумке.
– Спасибо, Кать. Ты лучшая.
Лучшая. Пять тысяч в месяц, пять лет, четыреста двадцать тысяч – ей. И я лучшая.
Ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок. Игорь храпел рядом. Телефон – под подушкой, экраном вниз.
Я встала. Пошла на кухню. Достала из сумки выписки. Четыре листа.
И я решила.
Утро начала в пять. Голубцы – фарш, рис, капуста. Два часа работы. Потом салаты – три штуки. Потом – пирог с яблоками, как Тамара Сергеевна любит. Картошку поставила в духовку. Накрыла стол – скатерть, тарелки, бокалы.
Игорь проснулся в девять. Вышел на кухню, увидел стол. Улыбнулся.
– Ну вот, – сказал он. – Вот это я понимаю.
Я улыбнулась в ответ. Зубы сжались, но губы улыбались.
К двум приехала Тамара Сергеевна. За ней – Сашка, брат Игоря, с женой Олей и дочкой. Потом тётя Нина. Потом двоюродный брат Валера с женой. Девять человек. Стол ломился.
Тамара Сергеевна оглядела кухню, потрогала скатерть, понюхала голубцы.
– Нормально, – сказала она. Высшая похвала.
Сели. Разлили вино. Тосты – за маму, за здоровье, за семью. Игорь говорил красиво. Про маму, которая всё для него сделала. Про семью, которая главное в жизни. Про то, что без семьи человек – ноль.
Я слушала. Ела свои голубцы. Они были вкусные. Я это точно знала.
После второго тоста Игорь разрезал торт. Тамара Сергеевна задула свечи. Все хлопали. Миша кричал «ура». Нормальный семейный праздник. Как десять лет подряд.
Я встала.
Ноги были ватные. Но я встала. Взяла сумку, которая стояла за моим стулом. Достала четыре листа. Положила на стол, рядом с тортом.
– Тамара Сергеевна, – сказала я. Голос ровный. Не знаю, как, но ровный. – Простите, что в ваш день рождения. Я бы подождала. Но не могу.
Стол замолчал. Девять пар глаз – на мне.
– Здесь банковская выписка с нашего совместного счёта. Мы с вашим сыном копили пять лет. Девятьсот тысяч. На ремонт и Мишино образование.
Игорь побледнел. Начал вставать.
– Катя, не надо!
– За последние восемь месяцев ваш сын перевёл четыреста двадцать тысяч рублей женщине по фамилии Воронова. Алине Вороновой. Своей любовнице. Двенадцать переводов. Вот даты, вот суммы.
Тамара Сергеевна застыла с куском торта на вилке.
– Это мои деньги тоже. Пять лет я откладывала по пять тысяч в месяц. Триста тысяч – мои. И он отдал их другой женщине.
– Катя, прекрати! – Игорь стоял, красный, руки сжаты в кулаки.
– Вы говорите – семья главное? – я смотрела на него. – Вы говорите – для семьи всё сделаете? Четыреста двадцать тысяч. Двенадцать раз нажали «перевести». Это – для семьи?
Тишина. Тамара Сергеевна медленно положила вилку. Оля смотрела в тарелку. Сашка откинулся на стуле. Тётя Нина достала платок.
– Вон, – я сказала. – Две сумки в коридоре. Я собрала вчера. Ключи можешь оставить на тумбочке.
Игорь стоял. Смотрел на мать. На брата. На меня. Потом развернулся и вышел. Я слышала, как он схватил сумки, как хлопнула дверь.
Тамара Сергеевна поднялась. Медленно, тяжело. Посмотрела на меня.
– Зачем? – сказала она тихо. – Зачем при всех?
Я не ответила. Потому что при всех – это единственное, что он понимает. Десять лет я молчала. Наедине, тихо, без свидетелей. И он делал что хотел.
Они ушли. Все. Один за другим. Сашка хлопнул меня по плечу в коридоре:
– Держись, Кать.
Оля обняла молча. Тётя Нина вздохнула. Тамара Сергеевна не посмотрела.
Дверь закрылась.
Я стояла в коридоре. Девять тарелок на столе. Голубцы остывали. Торт – нетронутый, только свечи вынуты. Тишина – оглушающая, звонкая, какой не бывает, когда в квартире девять человек.
Выдохнула.
Руки не дрожали. Впервые за два месяца – не дрожали.
Миша вышел из комнаты. Он сидел там с планшетом, слышал всё или не всё – не знаю.
– Мам, а все ушли?
– Ушли, – я присела перед ним.
– А папа?
– Папа тоже.
– Он вернётся?
Я обняла его. Крепко. Лицо в его макушку, волосы пахнут шампунем, детским, яблочным. Семь лет. Он не должен был это слышать. Но и жить в этом – тоже не должен был.
– Разберёмся, – сказала я.
Вечером мы ели голубцы вдвоём. Миша попросил добавки. Потом мы смотрели мультики. Он заснул на диване, и я перенесла его в кровать.
Легла. В пустой спальне. Подушка рядом – без вмятины, без запаха. Десять лет она была тёплой. Теперь – просто подушка.
Не жалела. Не радовалась. Лежала и дышала.
Прошёл месяц.
Игорь живёт у матери. Я отнесла заявление в суд. Заседание через три недели. Он подал встречный иск – хочет половину квартиры. Квартира моя, досталась от бабушки, но он считает, что десять лет совместной жизни – это право.
Алина, как выяснилось, бросила его через неделю. Серёга рассказал – они с Игорем пересеклись в спортзале. Деньги кончились, романтика кончилась. Квартиру в аренду, на которую он ей переводил, она съехала. Четыреста двадцать тысяч – и ни одного спасибо.
Тамара Сергеевна мне не звонит. Передаёт через Игоря. «Зачем при людях-то. Можно было по-тихому». По-тихому. Десять лет я делала всё по-тихому. По-тихому готовила, по-тихому стирала, по-тихому терпела. По-тихому он переводил мои деньги другой женщине.
Миша спрашивает, когда папа придёт. Каждое утро. Я говорю – скоро увидишь. Он видит его по субботам. Игорь забирает его на три часа. Возвращает вовремя. Молча.
Лена написала. Длинное сообщение. Извинялась. Плакала голосовым. Я не ответила. Может, потом. Не сейчас.
Вчера на работе коллега спросила – как ты? Я ответила – нормально. И это была правда. Нормально. Странное слово, но точное.
Сплю одна. Спокойно. Без телефона под соседней подушкой, без запаха чужих духов на рубашке, без вранья за ужином. Впервые за восемь месяцев засыпаю и не считаю, во сколько он придёт.
Четыреста двадцать тысяч я не верну. Адвокат сказал – можно попробовать через суд, но шансы небольшие. Деньги со счёта – потрачены в браке. По закону – его право. А по-человечески – воровство.
Мама позвонила вчера. Сказала – ты смелая. Потом помолчала и добавила: «Но зачем на дне рождения свекрови? Нельзя было потом?»
Можно было потом. Можно было тихо. Можно было наедине, за закрытыми дверями, без свидетелей. Он бы опять сказал «прости», опять купил бы розы, опять пообещал, что больше не повторится. И через месяц я бы снова нашла перевод.
Но я выбрала – при всех. На дне рождения его мамы. Там, где он десять лет играл идеального семьянина. Там, где все хлопали и говорили тосты про семью.
Я выложила банковские выписки при его родне. На дне рождения свекрови. Перегнула? Или четыреста двадцать тысяч – это достаточная причина?
Популярное👇👇👇
Это была Катя. А впереди – ещё семь историй. Семь женщин. Семь измен. И каждая ответила по-своему. Подпишитесь чтобы не пропустить! – первая выйдет уже на следующей неделе.