ГЛАВА 2:
Утром я встала в половине восьмого. Не спала толком – так, подремала урывками. Всю ночь крутилась, думала. Что она мне скажет? Что такого могла видеть или слышать эта Зинаида Павловна? И почему не сказала раньше?
Приняла душ, оделась. Долго выбирала, что надеть – глупость какая, иду к соседке на один этаж выше, а собираюсь как на собеседование. В итоге надела обычное – серую кофту, чёрные брюки. Причесалась. Посмотрела на себя в зеркало.
Пятьдесят четыре года. Морщины у глаз. Волосы уже не те, что раньше – тусклые, приходится красить. Когда Гена уходил, мне было сорок девять. Ещё ничего была. А сейчас – так, тётка пожилая.
Барсик сидел на подоконнике и смотрел на меня. Рыжий, круглобокий, невозмутимый. Будто понимал, куда я собираюсь.
– Ну что? – спросила я его. – Пойду узнаю, что там твоя подружка хочет рассказать.
Он моргнул и отвернулся к окну.
Без десяти десять я вышла из квартиры. Поднялась на пятый этаж. Постояла перед дверью с номером сорок семь. Сердце колотилось так, что в висках стучало. Я поправила воротник кофты – привычка никуда не делась.
Позвонила.
За дверью зашаркали шаги. Потом щёлкнул замок.
Дверь открылась.
***
Зинаида Павловна оказалась именно такой, какой я её помнила. Маленькая, худенькая, сутулая. Лицо в морщинах, но глаза живые, внимательные. Волосы седые, убраны назад, повязаны косынкой – не платком, а именно косынкой, цветастой, как носили в семидесятых.
– Людмила? – спросила она. Голос с лёгкой хрипотцой, как у тех, кто много курил в молодости.
– Да. Здравствуйте.
– Проходите, проходите. Я чайник поставила. Вы чай пьёте? Или кофе? У меня есть растворимый, правда, не очень хороший, но всё-таки.
– Чай, спасибо.
Я вошла в квартиру. Маленькая прихожая, тесная, заставленная. На стене – вешалка с одинокой курткой. На полке – старый телефон с проводом, такие уже почти нигде не встретишь. Пахло чем-то домашним – то ли пирогами, то ли просто старой квартирой, где давно живут и редко проветривают.
– Сюда, на кухню, – Зинаида Павловна пошла вперёд, шаркая тапочками.
Я двинулась за ней.
Кухня была крошечная – метров пять, не больше. Стол у окна, две табуретки, холодильник старого образца, плита газовая. На подоконнике – горшки с цветами, герань какая-то, ещё что-то зелёное. И фотографии. Много фотографий в рамках – на стене, на холодильнике, на полочке над столом.
– Садитесь, – Зинаида Павловна указала на табуретку. – Сейчас чай налью.
Я села. Осмотрелась. На одной из фотографий – мужчина лет пятидесяти, крупный, с усами. Рядом с ним – сама Зинаида Павловна, только моложе. Наверное, муж. Тот, который умер восемь лет назад.
– Это Павел, – сказала она, заметив мой взгляд. – Муж мой. Двадцать три года вместе прожили. Потом сердце. Раз – и всё.
– Соболезную.
– Да ладно, давно уже. Привыкла вроде. Хотя разве к такому привыкнешь?
Она поставила передо мной чашку с чаем. Себе тоже налила. Села напротив.
Мы помолчали.
Я не знала, как начать. Она, видимо, тоже.
– Вы сказали – про моего бывшего мужа, – наконец произнесла я. – Что вы хотели рассказать?
Зинаида Павловна вздохнула. Обхватила чашку руками – пальцы у неё были тонкие, с узлами на суставах, как часто бывает у пожилых.
– Да. Хотела. Должна была давно, если честно. Но не решалась. Всё думала – не моё дело, зачем лезть. А потом мы с вами переписываться начали, и я поняла – надо сказать. Совесть замучила.
Она отпила чаю.
– Я вас слушаю, – сказала я.
– Только вы не перебивайте, ладно? Дайте мне рассказать всё по порядку. А то собьюсь.
Я кивнула.
***
– Я в этом доме пятнадцать лет живу, – начала Зинаида Павловна. – Переехала сюда после того, как на заводе сократили. У нас там общежитие было, а когда завод закрылся – всех расселили. Мне вот эту квартиру дали. Маленькая, зато своя.
Она посмотрела в окно. Там серое январское небо, голуби на карнизе соседнего дома, антенны на крышах.
– Вас я знаю давно. Не лично, конечно, мы же не общались. Но видела. Вы с мужем жили – высокий такой, крупный, голос громкий. Машина у него была, он её во дворе ставил. И от него всегда пахло – не то бензином, не то машинным маслом. Работал где-то, да?
– В автосервисе, – сказала я. – Механиком.
– Вот-вот. Я так и подумала. Руки у него такие были – рабочие. Я таких мужиков уважаю. Мой Павел тоже руками работал, на станке стоял тридцать лет.
Она опять замолчала. Я ждала.
– Лет шесть назад – может, чуть больше – я видела вашего мужа в подъезде. С женщиной.
Сердце у меня ёкнуло. Пальцы сами дёрнулись к воротнику. Вот оно. Вот то, чего я боялась услышать.
– Я поднималась по лестнице, – продолжала Зинаида Павловна. – Лифт не работал, опять сломался. А они стояли на площадке между третьим и четвёртым этажом. Женщина и ваш муж.
– Какая женщина?
– Не перебивайте, я же просила. Расскажу всё.
Я замолчала. Руки сами собой сжали чашку.
– Женщина была примерно моего возраста. Ну, может, чуть помоложе. За пятьдесят точно. Одета так себе – куртка старая, сапоги стоптанные. Волосы крашеные, тёмные. И она плакала.
Зинаида Павловна посмотрела на меня.
– Плакала и хватала вашего мужа за руки. А он стоял и говорил ей что-то. Я не сразу расслышала – они же не кричали, тихо говорили. Но когда я ближе подошла, услышала.
– Что?
– Он сказал: «Не могу больше. Люда заметит. Это последний раз».
У меня внутри всё оборвалось. Люда заметит. Это он про меня. Значит, всё-таки была другая женщина. И он ей говорил – последний раз. Значит, до этого были и другие разы.
– Я тогда мимо них прошла, – сказала Зинаида Павловна. – Они замолчали, отвернулись. Я поднялась к себе. И всё.
– И вы мне не сказали.
– Не сказала. Думала – не моё дело. Мало ли что между людьми бывает. Может, это сестра его. Может, знакомая какая-то. А может, и правда – другая женщина. Но я-то откуда знаю? Не мне судить.
Она вздохнула.
– И ещё. Я сама через это прошла. Мой Павел – он тоже. Ну, вы понимаете. Была одна история, давно, когда мы ещё молодые были. Я узнала случайно. Чуть не развелась тогда. Но потом простила. И много лет не вспоминала. Никому не рассказывала. Даже ему не говорила, что знаю.
Она посмотрела на фотографию мужа на стене.
– Поэтому я и вам не сказала. Думала – если это измена, вы сами узнаете. А если нет – зачем я буду семью рушить? Может, само рассосётся.
Я молчала. Не знала, что сказать.
– А потом вы в записке написали – что развелись. И я поняла. Расстались вы. И я подумала – может, из-за этого? Из-за той женщины?
– Я нашла переводы, – сказала я глухо. – На чужую карту. Каждый месяц. Спросила его – кому? Любовница? Он молчал. Вот и всё.
– И вы решили, что измена?
– А что ещё я должна была думать?
Зинаида Павловна покачала головой.
– Вот поэтому я и хотела вам рассказать. Потому что – может, это была не любовница.
***
Я посмотрела на неё.
– В каком смысле?
– В прямом. Я ведь видела ту женщину. Рассмотрела хорошо, пока мимо проходила. И знаете что? Она была на него похожа.
– Похожа?
– Ну да. Лицо такое же – широкое, скулы высокие. И нос такой же, с горбинкой. Я ещё тогда подумала – может, родственница какая?
Я вспомнила. Гена никогда много о семье не рассказывал. Родители умерли давно, ещё до нашей свадьбы. Был какой-то брат, но он уехал куда-то на север и пропал. И была сестра.
Тамара.
Я знала, что она есть. Гена сам рассказывал, когда мы только поженились. Сестра младшая, на четыре года моложе. Но они не общались. Гена говорил – она проблемная. Пила в молодости, мужики какие-то непутёвые, долги вечные. Он от неё отказался, когда мы сошлись. Сказал – не хочу, чтобы она в нашу жизнь лезла. Я и не настаивала. Мне своих родственников хватало.
Но что, если он врал? Что, если он с ней всё-таки общался?
– Расскажите ещё раз, – попросила я. – Как она выглядела? Подробнее.
Зинаида Павловна задумалась.
– Ну, за пятьдесят, я говорила. Невысокая – мне по плечо примерно. Полноватая. Волосы тёмные, крашеные, корни уже отросли, видно было. Куртка такая – синтепоновая, чёрная, старая. Сапоги коричневые, на каблуке маленьком. И сумка через плечо – большая, клетчатая, как раньше челноки носили.
Сумка челночная. Тамара. Гена как-то упоминал – она то на рынке торговала, то ещё где-то. Всё время в разъездах.
– И она плакала?
– Плакала. Вытирала глаза рукавом. И говорила ему что-то – я не расслышала что. А он ей отвечал. Про вас упомянул – что вы заметите. И что это последний раз.
Последний раз – что? Последний раз даёт денег? Последний раз встречается?
– Вы точно слышали – «Люда заметит»?
– Точно. Я же рядом прошла, в метре от них. Он так и сказал – «Люда заметит, это последний раз». И ещё добавил – «Я больше не могу».
Я больше не могу.
Это могло значить что угодно. Но если это была Тамара – если он всё это время ей помогал, тайно, чтобы я не знала – тогда всё складывалось по-другому.
Он переводил деньги не любовнице. Он переводил сестре. Той самой сестре, от которой якобы отказался много лет назад.
И не признался – потому что обещал мне, что с ней не общается. Боялся, что я устрою скандал. Или что не пойму.
– Зинаида Павловна, – сказала я медленно. – У Гены была сестра. Тамара. Он говорил, что они не общаются. Но, может, это была она?
Она пожала плечами.
– Может, и она. Я-то откуда знаю? Просто говорю – похожи были. Как родня.
***
Мы сидели молча. Чай остывал. За окном каркнула ворона.
Я пыталась сложить всё в голове. Много лет назад – судя по переводам – Гена начал помогать Тамаре деньгами. Тайно от меня. Потому что обещал, что не будет с ней общаться. Каждый месяц переводил – по пятнадцать, по двадцать тысяч. Для нашего бюджета это было ощутимо. Я замечала, что денег не хватает, но думала – ну, цены растут, инфляция. А он просто отдавал их сестре.
А потом я нашла эти переводы. Спросила – он не ответил. Не смог признаться. Побоялся.
И я не поняла. Решила – любовница. Подала на развод.
А он даже не стал объяснять.
– Почему он мне не сказал? – произнесла я вслух. – Если это была сестра – почему просто не сказал?
– Может, стыдно было, – ответила Зинаида Павловна. – Что обещал одно, а делал другое. Мужики, они такие – скорее промолчат, чем признаются, что неправы.
Она была права. Гена всегда такой был. Упёртый. Если что-то решил – не переубедишь. И если облажался – ни за что не признает.
– Все эти годы я думала, что он меня предал, – сказала я. – Что у него была другая женщина. А он, может, просто сестре помогал.
– Может, и так.
– И вы не сказали.
Зинаида Павловна опустила глаза.
– Виновата. Думала – не моё дело. А получается – надо было сказать. Может, вы бы тогда с ним поговорили. Разобрались бы.
– Может, и разобрались бы.
Я встала. Подошла к окну. Посмотрела на двор внизу. Детская площадка, скамейки, машины вдоль забора. Где-то там, на одном из этих мест, Гена ставил свою машину. Каждый вечер приезжал с работы, поднимался домой, ужинал, смотрел телевизор. Почти тридцать лет так прожили. А потом – раз, и всё.
– Знаете что, – сказала я, не оборачиваясь. – Я на него злилась все эти годы. Ненавидела даже. Думала – как он мог? Столько лет вместе, а он взял и предал. А теперь получается – может, и не предавал. Может, просто дурак был. Не смог объяснить.
– Мужики часто такие, – сказала Зинаида Павловна. – Мой Павел тоже. Когда та история случилась – он ведь тоже не объяснял. Я сама узнала, случайно. И он даже не пытался оправдаться. Просто стоял и смотрел в пол.
– И вы его простили?
– Простила. Не сразу. Но простила. Потому что поняла – он не со зла. Просто дурак. Мужики – они все немножко дураки. Не умеют говорить. Не умеют объяснять. Легче промолчать, чем признаться в слабости.
Я обернулась. Посмотрела на неё.
– Я развелась с ним. Из-за того, что не знала правды.
– Я понимаю.
– И уже ничего не исправить.
– Это да. Но хотя бы теперь вы знаете. Не знаю, легче вам от этого или тяжелее. Но – знаете.
***
Мы просидели ещё час. Может, больше. Пили чай, потом ещё чай. Зинаида Павловна достала печенье – магазинное, овсяное, но всё равно вкусное. Мы разговаривали – уже не о Гене, а просто так. О жизни. О детях, которые выросли и уехали. О здоровье, которое уже не то. О том, как странно стареть одной.
– Вы на меня не сердитесь? – спросила она в какой-то момент. – Что я раньше не сказала?
Я подумала.
– Не знаю. Может, и сержусь немножко. Но понимаю, почему вы не стали. Сама бы, наверное, тоже не полезла. Чужая семья – потёмки.
Она кивнула.
– Спасибо, что понимаете. Я ведь всё это время думала – надо сказать, надо сказать. А потом решала – да ну, кто я такая. И вот – столько лет прошло.
– Прошло. Вы уже развелись, он уехал куда-то. И я думала – ну, теперь-то точно поздно. А потом ваш кот начал приходить. И мы с вами переписываться стали. И я поняла – нет, не поздно. Надо рассказать. Хотя бы чтобы вы знали.
Барсик. Всё началось с Барсика. Если бы он не начал ходить к ней – мы бы никогда не познакомились. Я бы так и жила, думая, что Гена меня предал. А она бы так и жила, мучаясь совестью.
Странно, как иногда всё складывается.
– Спасибо, что рассказали, – сказала я.
– Не за что. Давно надо было.
Я посмотрела на часы. Половина первого. Засиделась.
– Мне, наверное, пора.
– Да, конечно. Заходите ещё, если что. Не обязательно с Барсиком. Просто так заходите. На чай.
– Зайду.
Я встала, пошла к двери. Она проводила меня.
В прихожей я обернулась.
– Зинаида Павловна. А вы – простили своего Павла? По-настоящему простили?
Она помолчала.
– Знаете, я долго думала, что простила. А когда он умер – поняла, что нет. Что всё это время носила в себе обиду. Маленькую такую, но носила. И только когда его не стало – отпустила. Потому что уже не на кого было обижаться.
Она посмотрела на меня.
– Не ждите, пока станет поздно. Если можете простить – простите сейчас. Живым. Не мёртвым.
Я кивнула. Вышла на площадку.
Дверь за мной закрылась.
***
Домой я спустилась как в тумане.
Барсик сидел на своём месте, на подоконнике. Рыжий, сытый, невозмутимый. Посмотрел на меня – мол, ну что, узнала?
– Узнала, – сказала я ему. – Много чего узнала.
Он моргнул и отвернулся.
Я села на кухне. Смотрела в окно. Думала.
Все эти годы я злилась на Гену. Считала его предателем. А он, может, просто помогал сестре. Той самой Тамаре, от которой якобы отказался. Может, она приезжала к нему, просила денег, плакала. Может, он не мог ей отказать – всё-таки родная кровь. И не признавался, потому что боялся, что я не пойму.
А я и не поняла. Даже не дала ему шанса объяснить.
Хотя – он ведь тоже не объяснил. Стоял и смотрел в пол. Мог бы сказать – Люда, это сестра, я ей помогаю. Три слова. Но промолчал.
Кто из нас виноват больше? Он – что не сказал правду? Или я – что не спросила как следует?
Наверное, оба.
Я достала телефон. Нашла в контактах номер Светы. Она была единственной, кто ещё общался с Геной после развода. Не часто, но иногда созванивались – он же ей отец, как ни крути.
Набрала номер.
– Мам? – Света ответила после третьего гудка. – Что случилось? Ты же обычно по воскресеньям звонишь.
– Ничего не случилось. Просто хотела спросить. Ты знаешь, где сейчас отец?
Пауза.
– Пап? Знаю. А что?
– Мне нужен его номер. Или адрес. Хочу с ним поговорить.
Ещё одна пауза. Длиннее.
– Мам, ты уверена? Вы же столько лет не общались. Что случилось-то?
– Долго объяснять. Просто – мне нужно кое-что у него спросить.
Света вздохнула.
– Ладно. Скину в сообщении. Только – ты там аккуратнее, хорошо? Он тоже уже не молодой. Мало ли что.
– Хорошо. Спасибо, дочь.
– Пока, мам.
Она отключилась.
Через минуту пришло сообщение. Номер телефона и адрес. Другой город – не очень далеко, часа четыре на автобусе.
Я смотрела на эти цифры и думала – что я ему скажу? Здравствуй, Гена, я тут узнала, что, может, ты мне не изменял, а просто помогал сестре? Глупо как-то звучит. Столько времени прошло. Мы уже чужие люди.
Но Зинаида Павловна права. Не надо ждать, пока станет поздно.
Я наберу его завтра. Или послезавтра. Сначала надо подумать, что сказать.
А пока – просто посижу. Попью чаю. Посмотрю в окно.
Барсик спрыгнул с подоконника и пришёл ко мне. Потёрся о ноги. Запрыгнул на колени – он редко так делал, только когда чувствовал, что мне плохо.
– Ты хороший кот, – сказала я ему. – Всё из-за тебя. Если бы ты не начал к ней ходить – я бы ничего не узнала.
Он замурлыкал.
За окном темнело. Январь, дни короткие. Скоро зажгутся фонари, загорятся окна в доме напротив. Люди будут ужинать, смотреть телевизор, разговаривать друг с другом. Или не разговаривать – как мы с Геной последний год перед разводом.
Тишина – она ведь тоже бывает разная. Бывает уютная, когда просто хорошо вместе и слова не нужны. А бывает такая, как у нас была – тяжёлая, когда хочешь сказать, но не можешь. Или не хочешь. Или боишься.
Гена боялся признаться, что помогает сестре.
Я боялась спросить напрямую – у тебя кто-то есть?
И оба не сказали главного. И оба потеряли друг друга.
Может, ещё не поздно что-то исправить. Не вернуть – это уже вряд ли. Но хотя бы поговорить. Понять. Простить.
Барсик мурлыкал у меня на коленях. Тёплый, тяжёлый, живой.
– Спасибо, – сказала я ему. – За всё спасибо.
Он поднял голову, посмотрел на меня. И снова уткнулся носом в мои руки.
Сытый. Довольный. Теперь я знала, куда он ходит. И почему. И это было нормально.
---
**Конец**
---
*Понравилась история? Подписывайтесь на канал «Смешно но Правда» – здесь каждый день новые рассказы из жизни, которые сложно выдумать!*