В последний день июля над хутором Ново-Никольским повисла такая тишина, какой не помнили даже старики. Собаки не лаяли, петухи молчали, и только ветер с Дона доносил горький запах полыни — запах войны, которая уже стояла у порога.
В последний день июля над хутором Ново-Никольским повисла такая тишина, какой не помнили даже старики. Собаки не лаяли, петухи молчали, и только ветер с Дона доносил горький запах полыни да дальней гари — где-то на западе уже горели первые эшелоны, увозившие мужиков на германскую войну.
Степанида стояла у плетня своего куреня, обхватив руками крутые бока. Курень у нее был — загляденье: пятистенок из дубового леса, крытый железом, с резными наличниками и голубой дверью. Вокруг — амбары, погреба, конюшня. Все — от Бога и от мужа, сотника Тараса Харлампиевича. Тарас сидел сейчас на крыльце, чистил наган, и зло сплевывал шелуху от семечек.
— Не вой, — сказал он, не поднимая головы. — Бабы на всем хуторе воют, а ты не вой. Ты — сотникова жена.
— Я и не вою, — тихо ответила Степанида. — А ты… ты вернешься?
Тарас поднял на нее глаза — серые, с холодным прищуром. Он был красив той грубой казачьей красотой, от которой у баб замирало сердце. Степанида знала, что и у Дарьи замирало. Видела, как он смотрел на Дарью на прошлой Троице, когда та в расшитой сорочке плясала в кругу. Смотрел — и губы облизывал, как кот на сметану.
— Вернусь, — сказал он. — Куда я денусь. Ты вот что… — Он встал, подошел вплотную. Запахло махоркой и конским потом. — Ты за Дарьей пригляди. Она вольница, мужа нанимают, а сама — огонь. Не дай бог, с кем сойдется, пока Матвей на войне. Мне жалко Матвея, он батрак мой верный.
Сердце у Степаниды кольнуло. «Жалко ему Матвея. А Дарью ему не жалко, он про ее красоту думает, а не про то, как бы она одна не осталась».
— Пригляжу, — ответила она ровно. — Ты не бойся.
Тарас кивнул, натянул фуражку. У ворот уже ждал конь, оседланный. Седло — черной кожи, с серебряной насечкой. Подарок отца, старого полковника. Степанида проводила мужа до ворот. По улице тянулись такие же проводы: бабы в черных платках, мужики в гимнастерках, детишки, вцепившиеся в подолы. Вой стоял такой, что, казалось, небо треснет.
Дарья жила на другом конце хутора, в курене, который снимал для нее Матвей. Куренек был мал, крыт соломой, и земля вокруг — голая, не то что у Степаниды: ни сарая путного, ни колодца. Дарья стояла у калитки с младенцем на руках — дочке было всего полгода, звали ее Машей. Матвей, сутулый, рыжий, с лицом, изъеденным оспой, мял в руках картуз и не знал, куда деть руки.
— Вернусь, — сказал он Дарье. — Ты гляди, не балуй.
— А то как же, — усмехнулась Дарья. Улыбка у нее была — не хуторская, широкая, с белыми зубами. Иногородняя. Отец ее приехал на Дон с Украины еще в ту пору, когда Степанида и на свет не родилась. Дарья и говорила по-своему, и плясала иначе, и глядела прямо, без этой казачьей исподлобья. За это ее и любили, и ненавидели.
Степанида подошла, когда Матвей уже садился на подводу. Тарас ускакал раньше, на рысях, даже не оглянулся. А Степанида смотрела на Дарью и чувствовала, как в груди разливается черная, липкая тоска — не по мужу, нет, а от того, что муж на Дарью смотрел.
— Поможешь тебе, Дарья? — спросила она. Голос был сладким, как патока.
— Ой, Степанида, спасибо, — выдохнула Дарья, прижимая к себе младенца. — Одна-то я пропаду. И скотины нет, и дров нет. Ты уж не оставь.
— Не оставлю, — пообещала Степанида и улыбнулась той же улыбкой.
Она врала. Потому что в ту минуту, когда Тарас сказал «пригляди за Дарьей», в душе Степаниды что-то оборвалось. Не ревность даже — что-то похуже. Желание сломать, растоптать, доказать, что она, Степанида, лучше. Что она — хозяйка, законная жена, а Дарья — бобылка, нахлебница, за которой только и дел, что мужиков завлекать.
Она вернулась в свой курень, села на лавку и долго смотрела в темный угол, где висел образ Спасителя. Свеча горела ровно, не мигая.
— Прости меня, Господи, — шепнула она. — Но я ее урою. Не руками — так словом.
За окном протяжно, по-звериному, завыла собака. Степанида перекрестилась. Ей показалось, что образ Спасителя глядит на нее с укором. Но она отвела взгляд.
Первая глава кончилась. Впереди была война, похоронка, и та черная работа, которую Степанида задумала в этот июльский вечер. Она еще не знала, что, спасая свою ревность, погубит все, что у нее было. И что платить за это придется не золотом — душой.
***
Август выдался сухой и знойный. Степь выгорела до черноты, Дон обмелел так, что воробьи переходили его вброд, а бабы на хуторе перестали снимать платки — дышать было нечем. Война ушла куда-то далеко, где гремели пушки и умирали мужики, а здесь, в Ново-Никольском, жизнь текла своим чередом: коров доили, хлеб пекли, детей лаяли. Только и изменилось, что баб в поле осталось больше, да каждое утро почтальон Фомка привозил на двуколке серые конверты — похоронки.
Степанида каждое утро выходила к плетню и ждала Фомку. Не потому, что боялась за Тараса — тот писал редко, но бодро: «Воюем, слава Богу, здоров, целую, жди». А потому, что ждала весточки для Дарьи. Матвей служил в пехоте, под самым Киевом, и писала Дарья ему каждую неделю через солдатку Авдотью, которая грамоте была обучена. Писем в ответ не приходило. Матвей был неграмотен, да и не до писем ему, наверное.
— Степанида, нет ли мне чего? — спрашивала Дарья, встречая ее у колодца. В руках — ведро, на плече — Машка, уже ползунковая, глазюки вострые, как у матери.
— Нет, — коротко бросала Степанида и отворачивалась.
А сама следила. Следила, как Дарья ходит: бедра вразвалку, голову высоко, косы — черные, в руку толщиной. Как мужики на нее поглядывают: и старый мельник Ермолай, и вдовец Прохор, что жил через три двора, и даже поп Федор — и тот на клиросе глаза в ее сторону косил. Следила, как Дарья смеется: звонко, беззаботно, будто и нет у нее горя, будто муж живой-здоровый и война кончилась.
«Вот она, вольница, — думала Степанида, стоя у своего плетня и перебирая сухую фасоль. — Пока муж воюет, она радуется. А я тут маяться должна? У меня муж — сотник, у меня дом — полная чаша, а она, нищенка, смеет быть счастливее меня?»
Это была неправда. Дарья вовсе не была счастлива. Она выходила на поле до рассвета, жала пшеницу внаймы за кусок хлеба, возвращалась с мозолями до крови, кормила Машку жидкой кашей и засыпала без задних ног. Смеялась она только с другими бабами, когда те, чтобы подбодрить, травили байки. Но Степанида не видела этого. Она видела только то, что хотела видеть.
В сентябре пришла первая беда. Фомка привез на хутор сразу три похоронки: на братьев Масленниковых — Андрея и Петра, да на старого Кирюху, у которого осталось семеро малых деток. Бабы взвыли так, что на том берегу Дона слышно было. Степанида вышла к воротам — на всякий случай. И увидела Дарью. Та стояла у околицы, бледная, с трясущимися губами, и не сводила глаз с сумки Фомки.
— Мне есть? — спросила она голосом, который треснул на середине.
Фомка порылся, покачал головой:
— Нету, Дарья. Тебе нету.
Дарья выдохнула так, будто гора с плеч. И улыбнулась. Слабо, но улыбнулась. И в тот же миг Степанида поняла, что больше ждать не может. Не потому, что хотела Дарье зла — она себе врала, что хочет добра. А потому, что внутри нее заворочалось чудовище. Оно требовало крови.
В ноябре ударили морозы. Старый Дон встал, и по льду потянулись обозы с ранеными — на станцию, а оттуда в госпиталя. В хутор привезли троих: двое чужих, один свой — Гришка Жиленков, без ноги. Бабы ходили к нему, приносили молоко, яйца, слушали страшные рассказы про газы, про окопы, про то, как немцы идут стеной. Дарья тоже ходила — принесла Гришке кусок сала, за что Степанида про себя назвала ее «блудней».
Письма от Матвея все не было. Дарья уже не спрашивала у Фомки — боялась. Она начала худеть, скулы заострились, глаза впали. Но все так же высоко держала голову и не жаловалась. Это бесило Степаниду больше всего.
— Ты бы поплакала, Дарья, — сказала она ей как-то у колодца. — Облегчила бы душу.
— А зачем плакать? — ответила Дарья. — Он живой. Я сердцем чую.
«Упрямая сука», — подумала Степанида и улыбнулась.
Той же ночью, когда весь хутор спал, она вышла в сарай, достала из сундука медный крест, который дала ей мать перед смертью, и встала на колени перед образом. Но молилась она не Богу.
— Только бы он умер, — шептала она. — Только бы пришла похоронка на Матвея. И тогда я посмотрю, как она запоет. Тогда я докажу Тарасу, кто есть кто.
В декабре, под самый Николая-угодника, Фомка подъехал к хутору на рассвете. В руках у него был серый конверт — похоронка. И адрес: «Хутор Ново-Никольский, Дарье Матвеевне Жиленковой».
Степанида увидела это первой. Она стояла у своих ворот — как всегда, как на посту. Сердце ее сначала пропустило удар, потом забилось часто-часто, как перепел в силке.
— Фомка, — окликнула она тихо. — Подь сюда.
Фомка подъехал, слез с двуколки. Он был парень молодой, глуповатый, с лицом в веснушках. Степанида сунула ему в руку серебряный рубль — хорошие деньги по тем временам.
— Дай сюда, — сказала она, кивнув на конверт. — Я сама ей отнесу.
— Да я бы мог, Степанида Тарасовна…
— Говорю, я отнесу. А ты поезжай, другие вести развози.
Фомка пожал плечами, отдал конверт и укатил. Степанида спрятала похоронку за пазуху и пошла в дом. Там, в своей горнице, она зажгла свечу, прочитала бумагу дрожащими руками.
«Ваш муж, Жиленков Матвей Егорович, рядовой 12-го пехотного полка, убит в бою под Перемышлем 27 ноября 1914 года. Похоронен с воинскими почестями. Примите наше соболезнование».
Она перечитала три раза. Потом аккуратно сложила письмо, спрятала его в потайной ящик комода — туда, где лежали ее сбережения и Тарасова завещание. И села на лавку.
Свеча горела, на стене плясали тени. Степанида не чувствовала ни радости, ни страха. Только холодную, тягучую пустоту. Она только что убила человека. Не пулей и не штыком — но убила. Дарья с этой минуты становилась вдовой. И Степанида сделала так, что Дарья об этом не узнает.
— Теперь посмотрим, — сказала она в пустоту. — Посмотрим, как ты запляшешь, вольница.
За окном завыл ветер, поднимая поземку. Хутор спал. Никто не видел, как сотникова жена переступила ту черту, за которой нет возврата.
Вторая глава кончилась. Впереди была зима, отчаяние Дарьи, и тот грех, который Степанида уже не могла отмолить. Но она еще не знала главного: чем крепче затягиваешь узел, тем больнее он бьет по рукам, когда рвется.
***
Зима 1914 года выдалась лютая. Морозы стояли такие, что птицы падали на лету, а самогон застывал в бутылях. Хутор занесло по самые крыши, и бабы от рассвета до заката топили печи, варили борщи, молились за живых и поминали мертвых. Мертвых становилось всё больше. Похоронки приходили каждую неделю, и хутор уже не выл — он притих, как зверь перед смертью.
Дарья не получила ни одного письма от Матвея. Ни в ноябре, ни в декабре, ни в январе. Она ходила к Фомке каждое утро, тот разводил руками, и она уходила, кутая Машку в рваный полушубок. Степанида видела это из окна своей горницы — там было тепло, на столе стоял самовар, а на полках ломилось от солений и варенья. Она смотрела, как Дарья бредет по сугробам, и чувствовала не жалость — удовлетворение. Пока Дарья мучается неизвестностью, Степанида спокойно спит на перине из гусиного пуха.
Но неизвестность оказалась хуже смерти.
— Степанида, — Дарья остановила ее однажды у церкви, после воскресной службы. — Скажи мне правду. Ты что-то знаешь?
Степанида сделала скорбное лицо. Она хорошо научилась этому за последние месяцы — скорбному лицу.
— Ничего я не знаю, Дарьюшка. Война. Письма не доходят. Может, ранен он, может, в плену. Ты молись.
— Я молюсь, — сказала Дарья, и в голосе ее впервые прозвучало отчаяние. — Господи, я так молюсь, что коленки стерла. Но сердце молчит.
Степанида взяла ее за руку — холодную, в цыпках — и сжала:
— Потерпи. Вернется твой Матвей. Куда он денется.
Она сказала это таким уверенным тоном, что Дарья на миг поверила. Но Степанида врала, и врала с наслаждением. Похоронка лежала в потайном ящике, пожелтевшая от времени, и Степанида иногда перечитывала ее по ночам, как любовное письмо.
Крещение прошло тоскливо. Прорубь на Дону затянулась льдом, поп Федор освящал воду в бочке прямо в церкви. Дарья пришла с Машкой, крестилась истово, а после службы задержалась у крыльца. К ней подошел Прохор — вдовец, лет тридцати пяти, с окладистой бородой и руками-крюками. Он жил один с тех пор, как жена умерла от родильной горячки два года назад. Детей у него не было, хозяйство было крепкое — два амбара, пчельник, мельница своя.
— Дарья, — сказал он, мятая шапку. — Ты бы зашла. У меня молоко есть, сметана. Машке бы полезно.
— Спасибо, Прохор, — ответила Дарья тихо. — В другой раз.
Степанида стояла в тени колокольни и слышала этот разговор. Уголки ее губ поползли вверх.
«Ага, — подумала она. — Уже клюет».
Она не знала, что Прохор подходил к Дарье уже в третий раз и каждый раз получал отказ. Но ей не нужна была правда. Ей нужна была вина.
Февраль принес оттепель. Снег осел, крыши закапали, и по хутору потекли ручьи. Дарья не выдержала. Она перестала выходить по утрам, перестала ходить в церковь, даже к колодцу посылала соседскую девчонку. Глаза у нее стали пустые, как у куклы. Она кормила Машку, кормила себя, топила печь — и всё. Ни песни, ни смеха, ни той самой «вольницы», которую так ненавидела Степанида.
Однажды в конце февраля Дарья не пришла за водой. Соседка, бабка Устинья, заглянула к ней в курень и обомлела: Дарья сидела на полу, обняв Машку, и смотрела в одну точку. Печь остыла, в углах намерз иней.
— Очнись, дура! — закричала Устинья, тряся ее за плечи. — Не одна ты такая! У всех мужики на войне, все молятся!
— А у меня не молятся, — прошептала Дарья. — Бог меня забыл, Устинья. Совсем забыл.
Устинья растопила печь, согрела молока, напоила Дарью и Машку. А наутро разнесла по хутору весть: «Дарья-то рехнулась. Сидит, ровно каменная».
Степанида, услышав это, поняла: час настал.
Она пришла к Дарье сама. Принесла кусок пирога с капустой, банку топленого масла, детскую рубашку, которую шила для Машки. Дарья сидела на лавке, глядя в стену. Машка ползала по полу, грызла краюху черствого хлеба.
— Дарья, — мягко сказала Степанида. — Так нельзя. Ты погубишь себя и дитя.
— А как надо? — спросила Дарья, не поворачивая головы.
— Надо жить, — сказала Степанида. Она присела рядом, взяла Дарью за руку. — Мужа нет, это горе. Но ты не одна. Вон Прохор добрый человек, одинокий. Он тебе помог бы. И Машке отец бы не помешал.
Дарья медленно повернула к ней лицо. В глазах — ни гнева, ни удивления. Только усталость.
— Ты чего это, Степанида? — спросила она. — Сватаешь меня за Прохора? А Матвей?
— А что Матвей? — Степанида вздохнула, изобразив сострадание. — Пропал без вести, говорят. Может, и жив, а может… Ты не жди век. Себе дороже.
— Не буду, — сказала Дарья и встала. Она прошла к окну, посмотрела на мокрую улицу. — Но и к Прохору не пойду. Я Матвею верна.
Степанида сжала зубы. Верна. Какая же ты, Дарья, верная, когда Тарас на тебя слюни пускал? Когда ты на Троицу плясала, как бес перед заутреней? Верна…
— Как знаешь, — сказала она вслух. — Я тебе добра желаю.
И ушла, оставив пирог на столе.
Но она не отступилась. Она стала приходить к Дарье чаще — то с новостью, то с угощением, то с «добрым советом». И каждый раз ненавязчиво, вкрадчиво, как змея, напоминала о Прохоре. Прохор добрый. Прохор богатый. Прохор одинокий. Прохор любит детей.
Дарья сначала отмахивалась, потом начала слушать. А потом, в марте, когда пришла очередная весть — под Варшавой погибло еще два хуторских мужика, — она сломалась.
Она пришла к Прохору сама. Вечером, когда уже стемнело. Заплаканная, худая, с дрожащими губами. Прохор, увидев ее на пороге, побледнел.
— Заходи, — сказал он. — Я чай согрею.
Она зашла. И осталась до утра.
Степанида узнала об этом уже на следующий день. Ей рассказала бабка Устинья, которая спала плохо и видела, как Дарья шла к Прохорову двору. Степанида сделала вид, что огорчена.
— Ах, бедная Дарья, — вздохнула она. — Горе ее сломило. Но что поделать — вольная она.
«Вольная», — повторила она про себя, и слово это прозвучало как приговор.
Она начала собирать свидетелей. Тихо, осторожно, не привлекая внимания. Записывала, кто видел Дарью у Прохора, в какие дни, в котором часу. Сама приходила к ним ночью, подслушивала под окнами. Однажды даже забралась в Прохоров сарай и видела через щель, как Дарья кормила Машку у его печи.
«Теперь не отвертишься», — думала Степанида, возвращаясь в свой курень. Сердце колотилось, в горле пересохло. Она знала, что делает, и знала, что остановиться уже не может.
В апреле, когда Дон вскрылся и по хутору понеслись льдины, Степанида решила, что пора. Она написала прошение на хуторской сход. Основание: «прелюбодеяние и блудное поведение иногородней Дарьи Жиленковой, состоящей в незаконной связи с вдовцом Прохором Корнеевым, тогда как законный муж ее, Матвей Жиленков, находится в действующей армии».
Она перечитала написанное и улыбнулась. Хуторской сход не прощает блуда. А Дарья — иногородняя, чужачка. Казаки за нее не вступятся. Степанида знала это.
Третья глава кончилась. Впереди был позор, изгнание и та страшная минута, когда Дарья узнает правду — и узнает слишком поздно. Но Степанида еще не знала, что правда всегда находит дорогу, даже если ты закопал ее глубже, чем клад.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: