Мартовский ветер гнал по дороге сухую снежную крупу, когда Полина увидела ту самую подводу. Сестра возвращалась из города — с младенцем на руках и такой тоской в глазах, что у Полины сердце оборвалось. Она еще не знала, что этот день разделит их жизнь на «до» и «после».
Мартовский ветер гнал по утрамбованной дороге сухую снежную крупу, больно сек лицо, забивался за воротник старого полушубка. Полина стояла на околице села Покровское, прикрыв ладонью глаза от колючего ветра, и всматривалась в даль, туда, где тракт уходил за бугор, к станции. Сердце колотилось где-то у горла, и она то и дело поправляла платок, хотя он сидел плотно, по-деревенски туго повязанный вокруг головы.
Рядом, уцепившись пухлой ручонкой за материнскую юбку, переминалась с ноги на ногу маленькая Дуня. Пятый год шел девочке, а в избе одёжи теплой было негусто — из старого перешитое, но Полина и дочку приодела сегодня получше: валенки подшиты свежей кожей, платочек пуховый, материн еще, на плечи накинут. Все-таки тетку встречать, не чужого человека.
— Мам, а тетя Катя добрая? — спросила Дуня, глядя снизу вверх темными, как у отца, глазами.
Полина вздрогнула, оторвалась от мыслей. Про отца дочка редко спрашивала — маленькая была, когда схоронили. А тут вдруг тетка городская приедет, и в детской голове вопросы роились.
— Добрая, доченька. — Полина присела на корточки, поправила съехавший платок. — Ты не бойся. Тетя Катя устала с дороги, может, не сразу разговорчивой будет. Ты тихонько к ней, не шуми сильно.
Сама Полина сестру младшую не видела уже пятый год. С той поры, как Катя, девятнадцатилетняя, увязалась за артельными девчатами в город, на заработки. Писала редко, а в последние полгода и вовсе замолчала. А неделю назад пришла короткая телеграмма: «Встречай, выезжаю, Катя». И все. Ни объяснений, ни подробностей. Полина места себе не находила: что стряслось? Почему одна, без мужа? Писала же раньше, что жених есть, видный, образованный, при должности. Свататься собирался.
Показалась подвода. Лошаденка бежала резво, возница погонял, видно, на станции пассажиров прихватил. Полина схватила Дуню за руку, шагнула вперед, к самой дороге. Ветер сек лицо, но она не замечала.
Подвода поравнялась, притормозила. На облучке сидел соседний мужик, дядя Ефим, курил цигарку, кивнул Полине:
— Принимай гостью, Полина Егоровна. Довез в целости.
А сзади, на соломе, прикрытая каким-то драным тулупом, сидела Катя. Полина сначала и не узнала ее. Сестра осунулась, похудела так, что скулы проступили, под глазами — синева. А на руках у нее — узелок, и в узелке том, закутанный в тряпье, ребенок. Крохотный, не старше месяца, не иначе.
— Катя… — выдохнула Полина. — Господи, Катенька…
Сестра подняла глаза. В них была такая тоска и такая усталость, что у Полины сердце оборвалось. Ни слова не говоря, Катя протянула ребенка, будто передавая ношу. Полина машинально приняла сверток, заглянула внутрь — сморщенное личико, глазенки закрыты, дышит еле слышно.
— Забирай, — глухо сказала Катя. — Я так больше не могу.
Дядя Ефим крякнул, отвернулся, затеребил вожжи. Дуня прижалась к матери, смотрела на тетку с испугом.
— Ефим Михалыч, вы уж до избы довезите, — спохватилась Полина. — Тут недалече, но ветер-то какой…
Мужик кивнул, тронул лошадь. Полина села рядом с подводой, прижимая к себе ребенка, придерживая Дуню, и искоса поглядывала на сестру. Катя сидела, уставившись в одну точку, и молчала. Только губы подрагивали.
В избе Полина растопила печь, согрела воды. Катя так и сидела на лавке, не раздеваясь, не снимая платка. Полина развернула младенца — мальчик, худенький, но живой. Глаза открыл, глянул мутно, зачмокал губами.
— Кормила-то когда последний раз? — спросила Полина строго, по-хозяйски.
Катя дернула плечом:
— Утром. Молока нет почти. Засыхает молоко. Или от нервов.
— Грудь давай. — Полина поднесла ребенка к сестре. — Нечего, нечего, корми. Ребенок живой, ему твое молоко нужно, а не нервы.
Катя взяла сына, приложила к груди. Мальчик захватил сосок, зачмокал жадно, торопливо. Катя смотрела на него сверху, и по щеке у нее скатилась слеза, упала ребенку на лоб. Она даже не вытерла.
— Ну, рассказывай, — тихо сказала Полина, усаживаясь рядом, придвинув Дуню к себе, гладя дочку по голове. — Кто отец? Где он? Почему одна?
Катя молчала долго. Потом заговорила — глухо, срывающимся голосом:
— Обманул. Женатый оказался. Я как узнала — уже поздно было, на сносях. Он и денег дал, чтобы я… чтобы не рожала. А я не смогла. Уехала от греха подальше, в общежитии скрывалась, пока живот не вылез. А как родился — выгнали. Некуда мне, Поль. Только к тебе.
Полина слушала, и внутри все холодело. Пять лет назад Катя уезжала — веселая, задорная, с огоньком в глазах. Мечтала о лучшей доле, о городе, о культуре. А вернулась — с чужим ребенком, с потухшим взглядом. И от того, как она смотрела сейчас на сына, Полине стало не по себе. Не любовью там пахло, не нежностью материнской. Тяжелым грузом, досадой, усталостью. Будто ребенок этот — не дитя родное, а наказание за ошибки.
— Ладно, — Полина вздохнула, поднялась, хлопнула ладонями по коленям. — Жива — и слава Богу. Дальше видно будет. Жить у меня будешь, пока не оклемаешься. Места всем хватит.
Она оглядела избу: чисто прибрано, печь беленая, на окнах занавески. Комнатка небольшая, но две семьи уместить можно. Еще свекор с покойным мужем ставили, на вырост думали. Вот и пригодилось.
— А ты как тут? — Катя подняла глаза, в них мелькнуло что-то похожее на интерес. — Одна хозяйство тянешь? Мужиков-то вон, говорят, забирают который год.
Полина помрачнела:
— Забирают. У нас в Покровском тихо пока, но слухи ходят. Соседей записывают в колхоз. Кто не хочет — тех… — Она осеклась, глянула на Дуню. — Потом расскажу.
Катя усмехнулась невесело:
— Везде одно и то же. В городе тоже… чистки, проверки. Кого хвалят, кого гноят.
Полина подошла к печи, поправила ухватом чугунок. Щи грелись, картошка в мундире. Хлеб свой, ржаной, с вечера пекла. Жили небогато, но не голодали. Корова была, куры, огород. Покойный муж, Степан, плотничал, и Полина ремесло переняла — могла и раму починить, и крыльцо подправить. Без мужика в деревне тяжко, но она справлялась. Соседи помогали, особенно Григорий, что через два дома жил. Вдовец, двое ребятишек. Добрый мужик, работящий. Заглядывался на Полину, да она отводила глаза — рано еще, Степана память больно свежа.
— Ты ложись пока, — велела Полина сестре. — Отдохни с дороги. А я малого уложу.
Катя послушно передала ей уснувшего у груди ребенка, сама повалилась на лавку, даже не раздеваясь. Через минуту дышала ровно, спала.
Полина уложила племянника в зыбку, что от Дуни осталась, прикрыла старым одеяльцем. Дуня подошла, заглянула:
— Мам, а это кто теперь? Братик?
— Братик, доченька. Двоюродный. Слабым его Бог дал, ты не шуми, не буди.
Дуня кивнула серьезно. Потом спросила шепотом:
— А тетя Катя у нас долго будет?
Полина посмотрела на спящую сестру. Та во сне морщилась, вздрагивала, губы шевелились — будто спорила с кем-то.
— Не знаю, дочка. Как Бог даст.
За окном завывал ветер, бросал в стекла сухой снег. Печь гудела ровно, тепло расходилось по избе. Полина села к столу, подперла щеку рукой, смотрела на сестру и думала о том, что жизнь — штука хитрая. Пять лет назад они прощались: одна в город, за счастьем, другая в деревне осталась, за мужиком, за хозяйством. И кто из них счастливей вышел?
Степан умер от воспаления легких на втором году их брака. Полина осталась с Дунькой на руках, с избой недостроенной, с долгами. Но поднялась. Сама. А Катя вон приехала — ни кола ни двора, с младенцем, с пустыми руками и с такой тоской в глазах, что страшно глядеть.
— Эх, Катя, Катя, — прошептала Полина. — Что ж ты с собой сделала?
Мальчик в зыбке завозился, закряхтел. Полина встала, покачала легонько. Успокоился.
— Ничего, маленький, — сказала она ему тихо. — Выживем. Не таких выхаживали.
Она и не знала тогда, что этот маленький, худенький мальчик станет через много лет единственной ниточкой, связывающей ее с сестрой. И что Катя, лежащая сейчас на лавке без сил, очень скоро покажет свой настоящий характер.
***
Месяц пролетел как один день. Весна вступала в свои права — снег осел, почернел, дороги развезло так, что ни пройти ни проехать. По ночам еще подмораживало, но днем солнце припекало уже по-настоящему, и с крыш текло, капель барабанила по стеклам, а воробьи устраивали такие концерты, что хоть уши затыкай.
Полина поднялась затемно, как всегда. Раздула печь, поставила чугунок с картошкой, надоила корову — Зорька мычала нетерпеливо, соски набухли, молоко парное, жирное, прямо во рту тает. Полина процедила через марлю, часть в погреб убрала, часть оставила для малого — Петенькой назвали племянника, по отцу, видно, или Катя сама придумала. Петр — значит камень. А мальчишка и правда крепкий оказался: откормился на деревенском молоке, щечки округлились, глазенки прояснели, смотрит осмысленно, гулит.
Катя спала. Полина глянула в сторону сестриной лежанки и покачала головой. Третий час дня, а она все бока отлеживает. Встанет ближе к обеду, поест, повозится с Петькой минут десять — и снова на лавку, лицом к стене. Дуня к ней уже и не подходит — боится. Да и правильно. Катя на племянницу смотрит как на пустое место, слова ласкового не скажет.
— Мам, а тетя Катя заболела? — спросила Дуня, когда Полина умывала ее из рукомойника.
— Устала дочка. С дороги, с городской жизни. Отойдет.
Но в душе Полина понимала: не отходит сестра. И не усталость это вовсе. А что-то другое. Горькое, тяжелое, что внутри засело и гложет изо дня в день.
Петька заплакал в зыбке. Полина вытерла руки, подошла, взяла на руки. Мальчик сразу притих, уткнулся носом в ее плечо, засопел. Свои дети — своя ноша, а этот чужой стал родным за месяц. И Полина ловила себя на мысли, что Петьку она любит уже почти как Дуню. А Катя на сына смотрит равнодушно, будто не ее кровиночка.
В сенях заскрипела дверь. Полина обернулась — Катя стояла на пороге, заспанная, в мятом платье, волосы растрепаны.
— Дай сюда, — буркнула она, протягивая руки к ребенку.
Полина отдала. Катя взяла Петьку, как куль с мукой, без ласки, прижала к себе. Мальчик захныкал — неудобно, видно, или грудь почуял. Катя села на лавку, расстегнула кофту, приложила. Петька зачмокал жадно.
— Молоко есть? — спросила Полина.
— Есть. — Катя смотрела в окно, на талый снег, на грязь непролазную. — Долго еще тут сидеть? Когда на станцию поедем?
Полина опешила:
— Куда на станцию?
— В город. Обратно. — Катя говорила будто о чем-то само собой разумеющемся. — Не век же мне тут киснуть. Я устроюсь куда-нибудь, Петьку в ясли. Не пропадем.
Полина подошла ближе, села рядом:
— Катя, опомнись. Какая работа? Какой город? Ребенку и месяца нет, кормить надо. Куда ты с ним?
Катя дернула плечом, поморщилась:
— Найду куда. Не в первой.
— А кто кормить будет, пока ты на работе? — Полина старалась говорить спокойно, но внутри закипало. — В ясли таких малых не берут. Молоко сцеживать будешь? А если пропадет? Если заболеет?
Катя промолчала. Только губу закусила.
— Ты посмотри на него, — продолжала Полина. — Живой ведь, хороший мальчик. Твой сын. Не чужая тебе кровь.
— Не надо мне про кровь, — огрызнулась Катя. — Ты не знаешь, как я его рожала. Как в больнице валялась одна, без копейки, без поддержки. А он орал и орал, спать не давал, сосал, высасывал из меня последнее. Я и так тощая была, а он меня до костей высосал.
— Так это же ребенок! — Полина всплеснула руками. — Он не со зла, он жить хочет!
— А я жить не хочу? — Катя вдруг повысила голос, глаза сверкнули зло. — Я, может, тоже хочу жить по-человечески! Ходить в чистом, есть досыта, спать спокойно. А не вставать по ночам к этому... к этому...
Она не договорила, махнула рукой. Петька, почуяв материнское раздражение, захныкал, выпустил грудь, засучил ножками.
— На, — Катя сунула ребенка Полине. — Уйми. Я есть хочу.
И ушла к столу, где стояла картошка в мундире. Села, начала есть руками, торопливо, жадно, не глядя ни на кого.
Полина прижала Петьку к себе, покачала. Мальчик успокоился, закрыл глазки. Дуня подошла, погладила его по головке:
— Маленький ты, бедненький. Не плачь.
У Полины сердце сжалось. Семилетняя дочь понимает больше, чем взрослая тетка.
За окном послышались шаги, хлюпанье по грязи. Кто-то шел к избе. Полина глянула — Григорий. В высоких сапогах, в кожушке нараспашку, шапка набекрень. В руках — топор и какой-то инструмент.
— Хозяюшка, принимай гостя! — крикнул с порога, но в избу не вошел, в сенях остановился, оббил сапоги о порог. — Я к тебе по делу. Крыльцо у тебя повело, за зиму рассохлось, того гляди рухнет. Давай поправлю, пока земля не отошла окончательно.
Полина улыбнулась — впервые за день:
— Заходи, Григорий Иваныч. Спасибо на добром слове. Чай будешь?
— А от чаю не откажусь. — Григорий вошел, снял шапку, перекрестился на икону в углу. Кивнул Полине, прищурился на Катю: — А это, видать, сестрица твоя городская? Здравствуйте, Катерина.
Катя подняла глаза, окинула Григория взглядом — с ног до головы. Лет сорок, крепкий, широкоплечий, руки рабочие, в мозолях, но лицо доброе, глаза светлые, с хитринкой. Не старый еще мужик, хоть и вдовец.
— Здравствуйте, — ответила коротко, отвернулась.
Григорий не обиделся, сел на лавку у двери, положил шапку на колено. Полина налила ему кружку горячего чаю, придвинула хлеб, сахар кусочками.
— Спасибо. — Григорий отхлебнул, обжегся, подул. — Хороший чай, травяной? Мятой пахнет.
— Мята, зверобой, смородиновый лист, — кивнула Полина. — Сама собирала летом.
— Хозяйственная ты, Полина Егоровна. — Григорий говорил негромко, но Катя слышала каждое слово. — Редкая баба после мужика одна хозяйство тянет. И корова есть, и куры, и огород. Ай да молодец.
Полина зарделась, опустила глаза:
— Спасибо. Стараюсь. Степан научил, царство ему небесное.
— Дай Бог памяти, — перекрестился Григорий. — Хороший мужик был. Царствие небесное.
Помолчали. В избе стало тихо, только Петька посапывал да мухи жужжали под потолком. Катя сидела за столом, не шевелясь, смотрела в кружку с остывшим чаем. И вдруг спросила:
— А вы, Григорий Иваныч, давно овдовели?
Полина удивленно глянула на сестру. Катя словно очнулась от спячки, в глазах появился интерес.
— Третий год пошел, — ответил Григорий, вздохнул. — Жена моя, Марфа, в родах померла. Двойня у нас была, мальчик и девочка. Мальчик не выжил, а девочка — Нюра, жива, растет. Сыну Феде десятый год, дочке восьмой.
— Тяжело одному с двумя, — Катя говорила будто сочувственно, но в голосе Полине послышалась какая-то нотка... странная.
— Бывает, — Григорий пожал плечами. — Помощники растут. Федька уже и дрова колет, и за скотиной ходит. Нюрка по хозяйству управляется. А без женской руки, конечно, тяжело. Но Бог милостив, не ропщу.
Катя усмехнулась:
— Бог милостив, говорите. А почему тогда одних забирает, а другим жизнь дает? Почему одним — счастье, а другим — горе?
Григорий посмотрел на нее внимательно, помолчал, потом ответил:
— Не нам судить, Катерина. Мы люди маленькие. Наше дело — жить да работать, детей растить. А Господь видит больше нашего. Может, через горе-то мы и прозреваем.
Катя фыркнула, отвернулась. Полина почувствовала, как напряжение в избе растет, и поспешила перевести разговор:
— Григорий Иваныч, а что в селе слышно? Как с колхозом-то? Наши записываются?
Григорий потемнел лицом, поставил кружку:
— Записываются, да не все. Кто пошел — тем инвентарь общий дают, скотину свозят в одно место. А кто упирается — тех… — Он осекся, глянул на детей. — В общем, неспокойно. Боятся люди.
— А вы? — спросила Катя резко. — Записались?
— Пока нет, — Григорий нахмурился. — Думаю. Земля своя есть, хозяйство — зачем мне колхоз? А с другой стороны — кто знает, что завтра будет. Слухи ходят, что скоро всех заставят. И тех, кто не пойдет, — в кулаки запишут.
— В кулаки? — Катя рассмеялась невесело. — А вы кулак? У вас земли-то сколько?
— Десятина с небольшим. Не кулак, середняк. — Григорий вздохнул. — Да только нынче середняков тоже… того.
Полина слушала и сердце замирало. Она тоже не записывалась. Своя корова, свой огород — как жить без этого? А если заберут? Если Степаново наследство, его трудами нажитое, в общий котел пойдет?
Катя вдруг встала, подошла к окну, уперлась руками в подоконник, смотрела на улицу. Спросила не оборачиваясь:
— А в сельсовете кто заправляет?
— Председатель у нас новый, — ответил Григорий. — Прислали из района. Молодой, рьяный. Миронов фамилия. Говорят, из рабочих, в партии состоит.
— Из рабочих, значит, — Катя повернулась, и Полина увидела в ее глазах то, отчего ей стало не по себе. Какой-то холодный, расчетливый блеск. — А работники в сельсовет нужны?
— Нужны не нужны, а берут. Вон, Степаниду Кузьминичну взяли счетоводом, баба грамотная. А что?
Катя не ответила. Отошла от окна, села на свое место, уткнулась в кружку. Но Полина видела: сестра о чем-то думает. О чем-то своем, тяжелом и опасном.
Григорий допил чай, поднялся:
— Пойду крыльцо посмотрю. Полина Егоровна, ты не суетись, я сам. Топор у меня с собой.
Он вышел, за ним закрылась дверь. В избе повисла тишина. Дуня возилась с тряпичной куклой в углу. Петька спал. Катя сидела неподвижно, глядя в одну точку.
— Катя, — тихо позвала Полина. — Ты что задумала?
— Ничего. — Голос сестры был ровным, спокойным. — Просто думаю. Надоело дармоедкой сидеть. Работать надо.
— Работать? — Полина не поверила своим ушам. — А Петька? Кто с ним будет?
— А ты, — Катя повернулась, посмотрела прямо в глаза. — Ты же с ним и так сидишь. Тебе не привыкать. А я пойду в сельсовет. Грамотная я, считать умею, писать. Может, возьмут.
Полина онемела. Слова застряли в горле. Она хотела возразить, сказать, что это ее не спросили, что она не нанималась в няньки, что у нее своя дочь и свое хозяйство. Но Катя смотрела так, что все слова показались пустыми.
— Ты мать, — выдохнула Полина наконец. — Ты должна о сыне думать.
— Я и думаю, — отрезала Катя. — О будущем. О том, чтобы он не вырос в нищете, как мы с тобой. А для этого надо выбиваться в люди. Или ты хочешь всю жизнь в навозе копаться?
Полина покачнулась, будто от пощечины. В навозе копаться... Она, которая с утра до ночи спину гнет, чтобы и корова была сыта, и огород вскопан, и дети одеты-обуты. Она, которая после смерти мужа не сломалась, не пошла по миру, а подняла хозяйство одна.
— Иди, — сказала она тихо, но твердо. — Иди куда хочешь. А Петька... Петька у меня останется. Только знай: чужую ношу нести тяжело. И назад дороги не будет.
Катя усмехнулась, встала, одернула платье:
— Не будет так не будет. Я и не собираюсь назад.
Она вышла в сени, накинула старую Полинину кофту, сунула ноги в резиновые калоши — свои городские туфли давно промокли и порвались. Хлопнула дверью.
Полина села на лавку, прижала к себе спящего Петьку. Дуня подошла, прижалась к матери:
— Мам, а тетя Катя ушла?
— Ушла, доченька.
— А вернется?
Полина посмотрела в окно, где за грязной дорогой, за талыми сугробами виднелась крыша сельсовета. Подумала о Григории, о его добрых глазах, о его сиротах. Подумала о Кате, которая ушла искать свою судьбу, бросив сына. Подумала о том, что жизнь в Покровском только начинается и никто не знает, что будет завтра.
— Не знаю, дочка. Как Бог даст.
За окном застучал топор — Григорий чинил крыльцо. Петька вздохнул во сне, причмокнул губами. Полина покачала его, зашептала тихонько старую колыбельную, которую пела когда-то Степану, когда он уставал после работы, а потом — маленькой Дуне, а теперь — вот этому чужому, но уже родному мальчику.
А в сельсовете в этот час Катя стояла перед столом председателя Миронова и говорила уверенно, глядя прямо в глаза:
— Я грамотная, товарищ председатель. Семь классов образования, в городе работала, с людьми умею. Возьмите — не пожалеете. Я полезная быть могу.
Миронов смотрел на нее — худую, бледную, но с таким огнем в глазах, что сразу видно — не пропадет. И подумал: такая пригодится. Такая своих не выдаст. И своих же... сдаст, если понадобится.
— Ладно, — сказал он. — Испытательный срок — месяц. Будешь бумаги переписывать, протоколы вести. А там посмотрим.
Так Катя получила свою первую должность. И не знала еще, что эта должность станет для нее билетом в один конец.
***
Май в Покровском выдался ранним и дружным. За две недели сошел последний снег, земля подсохла, и мужики высыпали в поля — пахать, сеять, пока не пришла новая напасть. А напасть пришла оттуда, откуда не ждали: из района прислали бумагу с предписанием провести «полную и безоговорочную коллективизацию» в срок до первого июня.
В сельсовете кипела работа. Катя сидела за столом в углу общей комнаты, переписывала списки, заполняла карточки, строчила протоколы. Рука устала, пальцы сводило, но она не жаловалась. Миронов посматривал на нее с одобрением: баба работящая, грамотная, лишнего не спрашивает, делает что велят.
— Катерина, — позвал он однажды, подойдя к ее столу. — Ты местных-то знаешь?
Катя подняла голову, глянула настороженно:
— Знаю кого. Я ж сама здешняя, в Покровском выросла.
— Вот и хорошо. — Миронов присел на край стола, понизил голос. — Слушай сюда. Нужно мне понять, кто из мужиков надежный, а кто... того. Кто против советской власти может пойти. Ты ж в курсе, кулачье да подкулачники саботаж устраивают, хлеб прячут, скотину режут.
Катя молчала, смотрела в стол. Сердце забилось чаще.
— Я не стучу, — тихо сказала она. — Я тут жить собираюсь, с людьми отношения портить...
— А кто говорит — стучать? — Миронов усмехнулся, но глаза остались холодными. — Ты мне по-соседски, по-человечески подскажи. Мы ж общее дело делаем, светлое будущее строим. А враги — они везде. Их вычислять надо.
Катя подняла глаза. В них уже не было той тоски, с которой она приехала в Покровское. Был расчет, была осторожность и... желание быть нужной. Важной. Не просто приживалкой при сестре, не брошенкой с ребенком, а человеком, от которого что-то зависит.
— Я подумаю, — сказала она. — Присмотрюсь.
Миронов кивнул, встал, похлопал ее по плечу:
— Умница. Работай. Из тебя толк выйдет.
Он ушел в свой кабинет. Катя проводила его взглядом, потом уткнулась в бумаги. Но строчки плыли перед глазами, мысли были далеко.
Домой она вернулась затемно. В избе горела лампа, Полина возилась у печи. Петька лежал в зыбке, Дуня сидела рядом, качала, напевала что-то.
— Явилась, — Полина обернулась, вытерла руки о фартук. — Есть будешь?
— Буду. — Катя села за стол, устало откинула платок. Полина поставила перед ней миску щей, ломоть хлеба. Катя ела молча, торопливо, будто боялась, что отнимут.
— Как на работе? — спросила Полина, присаживаясь рядом.
— Нормально. — Катя не поднимала глаз. — Бумаги перебираю, списки составляю. Кого записали в колхоз, у кого сколько земли, скотины.
Полина помолчала, потом тихо спросила:
— А про Григория там ничего не пишут?
Катя замерла с ложкой у рта. Медленно подняла глаза:
— А что про него писать?
— Да так... — Полина отвела взгляд, покраснела. — Сосед он. Добрый человек. Помогает мне. Я и подумала: может, в списках есть, как у него с землей...
Катя смотрела на сестру внимательно, изучающе. Потом усмехнулась:
— Ты что, Поль, запала на вдовца-то? Стыдоба.
— Ничего я не запала! — вспыхнула Полина. — Человек помогает, детей растит. Я по-соседски спросила.
— По-соседски, — передразнила Катя. — Ладно, не кипятись. Есть у него десятина с лишним, две лошади, корова, овцы. Середняк. Под кулака не тянет. Пока.
— Что значит — пока? — насторожилась Полина.
Катя отложила ложку, посмотрела на сестру в упор:
— А то, Поль, что времена сейчас такие. Сегодня ты середняк, а завтра — враг народа. Если кто на тебя укажет. Если найдут, что скрываешь хлеб или против колхоза агитируешь.
Полина побледнела:
— Григорий никого не агитирует. Он работящий, тихий. В церковь ходит, но кто ж сейчас не ходит?
— В том-то и дело, — Катя понизила голос, наклонилась к сестре. — В церковь ходит — уже плохо. Не вступает в колхоз — еще хуже. А если найдется кто, кто скажет, что он против советской власти, — всё, пиши пропало.
— Кто скажет? — Полина смотрела на сестру с ужасом. — Кому он помешал?
Катя пожала плечами, встала из-за стола, подошла к зыбке, глянула на спящего Петьку без всякого выражения. Потом обернулась:
— Ты, Поль, за собой лучше следи. А про Григория забудь. Не твоего поля ягода.
— Это почему? — Полина встала, голос ее дрожал. — Чем он не хорош?
— Тем, — Катя говорила жестко, будто отрезала, — что таких, как он, скоро не будет. Или в колхоз пойдет, или в Сибирь. А тебе с дочкой одной тянуть — и так тошно. Еще и на каторгу за мужиком не хватало.
Полина смотрела на сестру и не узнавала ее. Куда делась та несчастная, забитая женщина, что приехала в марте с младенцем на руках? Перед ней стояла чужая, холодная, расчетливая баба, которая говорила страшные вещи спокойно, будто о погоде.
— Ты чего, Катя? — прошептала Полина. — Ты что говоришь-то? Людей же...
— Люди, — перебила Катя. — Люди, Поль, о себе думать должны. Сейчас время такое — кто не спрятался, я не виновата. Я своего ребенка поднимать должна. И не хочу, чтобы он в нищете рос. А для этого надо с властью дружить. Поняла?
Она отвернулась, пошла к своей лежанке, легла лицом к стене. Разговор был окончен.
Полина стояла посреди избы, сжимая руки так, что ногти впивались в ладони. Петька завозился, заплакал. Она подошла, взяла его на руки, прижала к себе. Мальчик уткнулся в ее плечо, затих. Дуня подбежала, обняла мать за ноги.
— Мам, не плачь, — шепнула она. — Тетя Катя злая, а мы добрые. Мы хорошие.
Полина вытерла слезы, погладила дочь по голове:
— Мы хорошие, доченька. Мы хорошие.
Ночью она не спала. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как тикают ходики, как вздыхает во сне Дуня, как посапывает Петька. Катя спала на своей лежанке, и даже во сне лицо у нее было напряженное, недоброе.
А наутро пришла беда.
Григорий прибежал затемно, едва рассвело. Лицо белое, руки трясутся. Постучал в окно, Полина выскочила на крыльцо в одной исподнице, накинула платок.
— Григорий Иваныч, что случилось?
— Нюрка моя пропала, — выдохнул он. — Ночью ушла. Федька говорит, она плакала, что мамку вспоминала. Я думал, спит, а ее нет. Всю деревню обегал, нет нигде. Может, к тебе забегала?
Полина ахнула, схватилась за сердце:
— Нет, не было. Господи, да как же так? Ребенок же малый!
Григорий стоял, комкая шапку, и Полина видела, как ему страшно. Вдовец с двумя детьми, девочка восьми лет — пропала. В такое время, когда кругом чужие люди, когда в село приезжие наведываются, когда всякое может случиться.
— Я с тобой, — решительно сказала Полина. — Дуня, сиди с Петькой! Тетя Катя в сельсовете, скоро вернется. Никому не открывай!
Она накинула кофту, сунула ноги в сапоги, и они побежали — сначала к речке, потом в лес, потом по дворам. Соседи поднялись, кто с собакой, кто просто так — искать ребенка.
Катя вернулась в обед. Увидела Дуню одну, нахмурилась:
— Где мать?
— Нюрка пропала, — сказала Дуня. — Григорьевна. Мама искать ушла.
Катя помолчала, потом села за стол, налила себе воды. Петька заплакал в зыбке — она даже не обернулась. Дуня сама подошла, покачала, запела тихонько.
— Сиди с ним, — бросила Катя. — Я в сельсовет. Скажешь матери, что я вечером буду.
И ушла.
Нюрку нашли к вечеру. Она забрела на дальний конец села, к заброшенной мельнице, и уснула там, уставшая и замерзшая. Григорий принес ее на руках, девочка была холодная, губы синие. Полина растерла ее, напоила горячим молоком с медом, укутала в одеяло.
— Жива, слава тебе Господи, — шептала она, гладя Нюрку по голове. — Жива, родная.
Григорий сидел тут же, не в силах уйти, не в силах говорить. Смотрел, как Полина возится с его дочкой, и в глазах у него стояли слезы.
— Спасибо, Полина, — вымолвил он наконец. — Век не забуду.
— Да что ты, Григорий Иваныч. — Полина подняла на него глаза, и в них было столько тепла, что Григорий отвел взгляд. — Дети — они наше всё. Мы за них в ответе.
В этот момент в избу вошла Катя. Увидела Григория, увидела Нюрку на лавке, увидела, как Полина держит девочку за руку. Усмехнулась:
— Нашлась, значит. А я в сельсовете докладывала, что ребенок пропал. Миронов велел сообщить, если что.
— Уже сообщила? — спросила Полина.
— А чего тянуть? — Катя пожала плечами. — Порядок есть порядок. Пусть знают.
Григорий поднялся, поклонился Кате:
— Спасибо, Катерина. За заботу.
Катя кивнула, но Полина заметила, как она отвела глаза. Будто ей стыдно было. Или страшно?
Ночью, когда все уснули, Полина вышла на крыльцо. Сидела, смотрела на звезды. Думала о Григории, о его сиротах, о том, как хорошо было бы... И тут же гнала эти мысли. Нельзя. Не время. Да и кто она такая, чтобы о счастье мечтать?
Сзади скрипнула дверь. Катя вышла, села рядом, закурила — научилась в городе, теперь тайком баловалась.
— Не спится? — спросила она.
— Не спится, — ответила Полина.
Катя молчала долго, потом заговорила тихо, почти шепотом:
— Ты на меня не серчай, Поль. Я не злая. Я просто... боюсь. Всего боюсь. Что Петька помрет, что меня выгонят, что с голоду подохнем. В городе я видела, как люди живут. В подвалах, в грязи. Или наоборот — в хоромах, с прислугой. Я хочу, чтобы мой сын... чтобы он не знал этого.
— Так и я того же хочу, — сказала Полина. — Только по-другому. По-людски.
— А люди, Поль, — Катя повернулась к ней, в темноте блеснули глаза, — люди сейчас звери. Выживает сильнейший. Кто не кусает — того кусают.
Полина посмотрела на сестру долгим взглядом. Потом сказала:
— А я не хочу быть зверем. Я хочу человеком остаться.
Катя усмехнулась, бросила окурок в траву, встала:
— Ну-ну. Посмотрим, сколько ты продержишься.
И ушла в избу. А Полина еще долго сидела на крыльце, смотрела на звезды и думала о том, что самое страшное — не голод, не холод, не потеря близких. Самое страшное — когда близкие становятся чужими.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: