Глава 88.
1943 год. Действующие лица: 1) Фома Ветров, лётчик; 2) Мартын - терский казак по прозвищу Мартын Чёрный, имевший образование, знавший немецкий язык; 3) Рядовой Ерофеев - солдат-срочник, до войны скучавший по маме и часто плакавший; 4) Степан - брат Дуняши.
В наушниках шлемофона стоял сплошной гул и гвалт, из которого временами вырывались отдельные слова и фразы — то русские, то немецкие:
- Вася, атакую!
- Los! Los!
- Держись!
- Walter! Links!
Фома слегка отжал ручку управления самолётом, удерживая его в горизонтальной плоскости, но вдруг почувствовал, что давление на ручку стало само собой ослабевать.
«Затягивает в штопор!» - пронеслось в голове. Да, ему не показалось. Нос истребителя неудержимо тянуло вниз, машина перестала слушаться его. Где-то он, Фома, совершил ошибку на вираже, но разве в суматохе боя, когда дорога каждая секунда, думается о правилах? От стремительного вращения машина дрожала, в ушах появилась боль. В груди тоскливо заныло. Неужели всё? Так глупо погибнуть…
«Постой, сынок, не спеши! - раздался в ушах голос старика Фрола. — Ведь ты всё умеешь. Ты использовал это не в одном бою!»
- О, дядька Фрол! — усмехнулся Фома. — Ты знаешь, как управлять самолётом?
«Вспомни, что нужно делать, чтобы вывести самолёт из штопора», - голос старика был ласковым, но настойчивым.
- Не слушается самолёт! — говорил Фома, не слыша себя.
«Убери газ! Убирай газ! Молодец. Выровняй элероны. Хорошо. Педаль вправо. Теперь выбирай ручку управления на себя. Плавно, только плавно».
Самолёт наконец выровнялся, стал послушным.
- Ну, дядька Фрол, я перед тобой теперь до конца жизни своей в должниках! — выдохнул Фома.
Нет, это, конечно, совсем не Фрол диктовал ему. Конечно это собственное сознание подсказывало заученные на занятиях инструкции. Но как причудливо мозг упаковал их в обёртку знакомого и близкого голоса! Да уж, не знаем мы всех возможностей человеческого организма! Фома улыбнулся.
Перед глазами на секунду мелькнул силуэт немецкого юнкерса, и Фома инстинктивно нажал на гашетку. Юнкерс задымил и заторопился прочь, однако через некоторое время стремительно понесся к земле, а от самолета стали отделяться крошечные фигурки. Впрочем, Фома фигурок не видел, его больше интересовал мессер, преследовавший Славку, его ведомого.
- Ах ты, гад! — выругался Ветров. — Я тебе сейчас устрою! Будешь знать, как на русской земле за русскими лётчиками охотиться!
Немец крутился ужом, выворачивался, ставил неопытному Славке ловушки.
- Бобик! Фють! Фьють! — позвал Фома, отвлекая мессер от напарника.
Немец огрызнулся, и Славка не упустил время — полоснул очередью прямо по кабине лётчика.
- Славка, молодец! — крикнул Фома и тут же как будто что-то ударило его истребитель тяжёлым кулаком в грудь, перед лицом взметнулся язык огня. — Эх, друг мой и товарищ…
Краем глаза он заметил сорвавшегося в пике немца.
- Дядька Фрол, расскажи-ка мне, как спасти машину?
Однако голос молчал, и Фрол, вздохнув, отодвинул фонарь.
- Прощай, друг…
Отстегнув ремни, он перевалился за борт.
… Сквозь сплошной гул прорывались отдельные голоса. Чьи-то руки укладывали его на носилки.
- Живой? — спросил густой бас.
- Живой, товарищ военврач. Ранение в руку и перелом ноги. Судя по всему, попал под шальную пулю, а ногу уже при падении повредил.
«Свои!» - подумал Фома и снова потерял сознание.
Госпиталь располагался в бывшей школе. Кафель на полу — черная и белая плитки чередуются, будто на шахматной доске, каменные ступени на второй этаж, вытертые до блеска перила. На первом этаже операционные и палаты для тяжелораненых, на втором — перевязочные, процедурные кабинеты и палаты для всех остальных.
- Машенька, Катя, несите Ветрова в третью палату! — скомандовала бойкая чернявая врачиха после беглого осмотра и проверки медицинской карты.
Две худенькие девушки подхватили носилки и понесли Фому наверх, на второй этаж.
- Девчонки, - смутился Фома, - да я бы сам дошёл, зачем же вы надрываетесь! Понятно, когда тяжёлое ранение, но я же…
- Так положено, - прервала его та девушка, что постарше. — Не беспокойтесь, у нас сил на всех хватит.
Положили Фому у стены, головой к окну, прикрыли клетчатым покрывалом, ушли.
- Ну, братцы, давай знакомиться, - вздохнул он, осматриваясь. — Хотя я сюда, если честно, ненадолго. Если бы не нога, я бы и вовсе на госпиталь своего согласия не дал бы. Меня Фомой зовут.
- Все мы ненадолго, - проворчал пожилой усач. — Тот, который на твоей кровати лежал, тоже ненадолго был. А потом — хлоп…
- Да замолчи ты, Костров! — прервал его другой раненый, приподнявшись на кровати и подаваясь всем телом к Фоме. — Меня Сергеем зовут, я из Одессы. А это вот Толик Костров, он из-под Саратова. Ты не гляди, что он такой мрачный. Он хороший, просто немного духом пал…
- Не ври, Хромов, никуда я не пал, - огрызнулся усач. - А ты уж слишком благодушествуешь. Видно, у Сынка научился.
- А вот это Фёдор Кошкин, танкист, - продолжал Сергей, не обращая внимания на ворчуна. - А там лежат Степан и Василий. Василия мы тут Сынком прозвали между собой, потому что он совсем ещё мальчишка. Они со Степаном в сад вышли сейчас. Подышать. Они уже выздоравливающие, поэтому им позволяется в сад ходить.
Фома приподнялся на локте здоровой руки, посмотрел в окно — за стеклом виднелись ветки, усыпанные некрупными жёлтыми яблочками.
- Ого! Никак Белый налив! — удивился он.
- Ага… Не доспели ещё как следует, не налились, - засмеялся Сергей. — А глаз манят. Это школьный сад. Ребятишки старались, сажали.
- Братцы! — влетел в палату парнишка. — А я вам вишни принёс. Китайской! Угощайтесь!
Он подбежал к Сергею, держа раскрытые ладони вместе, лодочкой.
- Ничего себе! — удивился тот, аккуратно беря две ягодки. — Я думал, в августе её уже нет!
- Мы со Стёпой тоже удивились. У нас в палате новенький? Угощайтесь, товарищ!
Парнишка подошёл к Фоме, протянул ягоды.
- Спасибо, - не отказался тот.
Вишня была приятно-кислой на вкус, прозрачной, даже светящейся и радующей глаз.
- Вы из какого рода войск? — поинтересовался парень.
- Лётчик я.
- Кто это здесь лётчик? — спросил, весело смеясь, другой раненый, вихрем ворвавшийся в палату.
- Степан? — Фома приподнялся, удивлённо глядя на него.
- Фома? — замер вошедший, и вдруг захохотал радостно, кинулся обнимать. — Фома! Как я рад! Братцы! Это же мой друг и товарищ по детской коммуне, а по совместительству зять! От Дуняши письма получаешь? Она знает, где ты?
Они обнимались и задавали друг друг глупые вопросы, что-то пытались рассказывать и тут же прерывали сами себя, снова задавая вопросы. Толково поговорить удалось только после ужина. Степан упросил лежавшего рядом с Фомой Кострова уступить ему место и теперь они лежали рядышком и разговаривали вполголоса.
- Я, когда война началась, на Харьковском тракторном работал. Летом ещё надежда была, что не дойдут немцы до Харькова, завод функционировал, мы выпускали лёгкие танки. А в сентябре вышел указ — эвакуировать производство на восток, в глубокий тыл. Только многие рабочие не согласились в тыл ехать. Понимаешь… - Стёпка в волнении приглаживал ладонью ёжик на голове, - мы ведь видели пацанов, которые шли нас защищать. Пацанов, которые ещё жизни не видали. Вот они — жизни не жалеют, а мы, лбы здоровые, обросшие жёнами, детишками, скарбом, поедем на восток. Несправедливо это!
- Да ведь и танки кому-то делать нужно было, - тихо отозвался Фома.
- Я умел изготавливать одну-две детали, не весь танк. А этому научить можно любую женщину. Но женщину не отправишь бегать среди пуль и снарядов. Так что каждый на своём месте.
- Спорно, конечно, но я тебя понимаю, - вздохнул Фома, вспомнив Дуняшу.
- Семью я отправил к Марье Георгиевне, а сам ушёл в ополчение. Оттуда уже в пехоту нас определили. С тех пор воюю. Третье ранение у меня. Чудом жив остаюсь всякий раз. Ты о себе расскажи! Марья Георгиевна писала, что ты нашёлся, а что да как — не рассказывала. Поди, подробностей она и сама не знает.
- Вестимо не знает. Я, Стёпа, в июне сорок первого в окружении оказался. Не я один, много нас там было. Раненые, дезориентированные, чудом избежавшие плена. Надо было что-то делать, и мы делали. Воевали как могли. Оружие мы нашли — захватили наш же арсенал, но нам не хватало продовольствия, одежды, обуви. Нам помогали гражданские, за это немцы над ними вершили жестокие расправы.
- Значит, ты партизанил… Представляю, через что вам пришлось пройти, что пережить, - вздохнул Степан. — Как же ты оттуда выбрался?
- Как…
Фома замолчал, вспоминая.
Старик Протас верно тогда сказал — будет послано Фоте избавление, когда утихнут в нём страсти. Эх, Протас, Протас… Старик из белорусского леса. Он отвёл отряд за болота, в безопасное место, показал все тропинки, научил тому, что умел сам. Учил так, словно знал, что недолго ему на этом свете осталось. Отдавал всё, что имел. Кто выдал его немцам, кто указал на него? Фома догадался об этом позже, но тогда… Тогда, в тот момент, когда они с Мартыном пришли к знакомой сторожке, горе их было огромно. Старик висел на ветке дерева рядом с пепелищем. Протас, Протас…
И про Оксану он правду сказал. Пришлая она была, откуда-то с южного Полесья — то ли с Ровенщины, то ли из-под Житомира. Году в сороковом она перебралась в городок. Говорила, что это родные места её покойного мужа, оттого-де она и пришла сюда, что тоска по безвременно потерянному супругу пригнала её, хочется, мол, дышать тем же воздухом, что и он дышал. Завела подруг, душевной казалась женщиной. Один Протас и видел гнильцу её. Слова старика насторожили Мартына, он стал следить за ней. Оказалась Оксана немецкой шпионкой. И, как выяснилось, не единственной.
Мысли о шпионе в отряде приходили в голову командиру, не раз приходили. Потому что случалось, что неожиданно пропадали разведчики, несколько раз отряд попадал в ловушки и отходил в болота с большими потерями, и ещё кое-какие неприятности бывали. Вычислить предателя не удавалось долгое время.
К весне 42-го об отряде, уже разросшемся за счёт местных мужиков, стало известно в Москве, и оттуда прислали человека. Какими путями — Бог весть, не слишком доверяли партизаны незнакомцам. Этому доверились, потому что действовал он через местного секретаря парторганизации, тоже в отряде бывшего. А в мае прилетел самолет и сбросил с парашютом радиста и комиссара. Радист для связи направлен был, с рацией. Эх, матерились же тогда между собой командиры — рация есть, а запасных батарей к ней нет. Всё оказалось проще — с парнем был полупроводниковый пояс, который он надевал на самоварную трубу. Внутренняя часть пояса грелась над горячим дымом, внешняя оставалась холодной, между ними возникало напряжение, вполне достаточное для работы рации. И не нужно было никаких батарей.
- Эх, братцы! — радовался командир отряда. — Как же я наших учёных уважаю! Додуматься до такого! Всего лишь горячий дым… Да у нас его — бери сколько хочешь!
По рации в Москву передавали разведданные, оттуда получали приказы. Ещё несколько раз с Большой земли прилетал самолёт, сбрасывал медикаменты, кое-что из необходимого военного имущества. Фома тогда уже не рвался из отряда во что бы то ни стало. Он теперь не представлял он себе — как он, здоровый и боеспособный человек, сядет в самолёт и улетит, оставив здесь товарищей.
В сентябре, пока не началась пора ненастья, в одну из тёмных пасмурных ночей самолёт прилетел снова. Привёз тёплые вещи, консервы, медикаменты, а самое главное — взрывчатку. Сбрасывать её с парашютом было опасно, к тому же в отряде были тяжелораненые, нуждавшиеся в отправке на Большую землю, и прибывший Р-5сел на убранном поле. Не среди болот, нет. На поле, на твёрдой земле. Понадеялись в отряде, что пока немцы сообразят, пока организуют облаву, пока доберутся — всё будет закончено, самолёт улетит. Но фашисты как будто ждали этого события.
- Скорее, скорее! — торопил командир. — В первую очередь увозите взрывчатку. Если немцы захватят вещевой груз — не страшно. Главное для нас сейчас — сберечь взрывчатку.
Бой шёл уже близко. Слышен был лай собак и гортанные выкрики фашистов.
- Ну всё! — наконец сказал лётчик. — Теперь можно размещать больных и раненых.
Однако улететь он не смог. Среди грохота близкого боя партизаны не сразу поняли, что произошло. Застонав и схватившись за голову, военлёт тяжело опустился на землю.
- Что? Что такое? — поднялась суматоха.
- Кто-то стрелял в военлёта!
- Погиб?
- Живой. Но без сознания.
- Что делать? Немцы близко…
- Братцы! У нас ведь есть лётчик! Капитан Ветров! Грузите военлёта в самолет, а за штурвал пусть садится Ветров!
- Я?! — поразился Фома.
- Больше некому. Торопись, капитан.
- Мартын! — повернулся Фома к своему товарищу. — Как же ты? Летим вместе!
- Нет, Фома! — Мартын покачал головой. — Я немецкий знаю. Я здесь нужен.
- Рувим справится, идиш так похож на немецкий язык!
- Нет, Фома. Рувим не может появляться в деревнях и в городке, а я могу. Торопись, Фома. Пришёл тот самый момент, о котором говорил старик Протас. Занимай кабину лётчика!
- Прощайте, братцы! А может, я ещё вернусь сюда!
Вдруг резким движением стоявший рядом рядовой Ерофеев отбросил Фому в сторону, и в это же мгновение прозвучал выстрел.
- Это он! Он стрелял! — закричал кто-то. — Это Высторов!
Павлик Высторов, солдатик из какой-то оказавшейся в окружении части, был парнем весёлым и остроумным, он вечно крутился возле командира, балагурил, оказывал ему разные услуги, от него никто ничего не скрывал.
Люди заламывали руки что-то злобно кричавшему Павлику, а Фома склонился над раненым Ерофеевым.
- Вася… Ты слышишь меня?
Ерофеев открыл глаза:
- Командир… - с трудом сказал Ерофеев. — Это он… предатель…
- Я понял, Вася. Ты меня собой закрыл. Спасибо тебе. Ничего, сейчас я тебя в самолет… - Фома подхватил Ерофеева на руки, - на Большую Землю…
- Командир… сообщи маме… в Саратов…
Тело Ерофеева безвольно обмякло.
- Фома, торопись! — сказал Мартын.
… На окне палаты билась невесть откуда взявшаяся муха.
- Значит, рядовой Василий Ерофеев погиб? — раздался из дальнего угла голос Василия-Сынка.
- Да… Закрыл меня своим телом. Судя по всему, он заметил, что это Высторов стрелял в военлёта, но не имея возможности доказать это или сомневаясь в себе, он промолчал. Однако внимательно следил за его действиями, чтобы предотвратить новое преступление.
- Жалко парня, - вздохнул Степан. — Не сообщил матери о нём?
- Он адрес сказать не успел.
- Говорите, из Саратова он был? — задумчивым голосом спросил Толик Костров.
- Из Саратова.
- И я Саратовский. Напишу своим, пусть через газету найдут мать героя Василия Ерофеева.
- Напиши, сделай милость! — обрадовался Фома.
- Послушай, капитан! — поднялся на постели танкист Фёдор Кошкин. — А тебя не проверяли… в органах? Всё-таки ты в окружении был.
- Проверяли, - вздохнул Фома. — Ещё как проверяли. Но я на НКВД не в обиде. Был бы у нас в отряде такой спец, вывел бы он Высторова на чистую воду раньше, чем тот успел бы напакостить. Ведь вы только представьте, сколько человек лишилось жизни по его вине! Сколько попало в лапы гестапо, сколько погибло, попав в засаду.
- Это точно, - подтвердил Степан. — Оно, конечно, и ошибки случаются, всяко бывает, но без таких проверок тяжко пришлось бы стране. Сколько неразберихи война сотворила…
- А военлёт? — спросил Сергей. — Он-то жив остался?
- Жив. Списали его, правда, по ранению, домой отправили. А меня после проверки зачислили в истребительную авиацию.
Он замолчал, и ещё долго билась в окне муха, а обитатели палаты размышляли, как странно и причудливо пересекаются судьбы людские, как гибель одного человека даёт жизнь другому, беда одного способствует продвижению другого, а незнакомые люди исполняют последнее желание навсегда покинувших этот мир.
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 87) Проси сердца чистого
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit