Глава 87.
Конец 1942 года. Действующие лица: 1) Монахини, живущие на пасеке - мать Параскева, Варвара, Таисья; 2) Отец Антоний; 3) Элеонора - эвакуированная, которую монахини подобрали на станции.
Элеонора открыла глаза, прислушалась. За перегородкой, у отца Антония, слышался разговор.
- Грешна, батюшка, грешна. На ребятишек шибко ругаюсь, терпения не достаёт мне, - жаловался старушечий голос. - Вчерась гляжу — из вакуированных одна девчушка прямо в печку полезла. Страха у ей нету, занятно ей поглядеть, как огонь пляшет, в городУу себя печек не видала. А волосёнки у ей длинные, в коски плести не даётся. А ну как вспыхнет! Я ажно затряслася вся. А ну, кричу, брысь оттуда, поганка! Знаю, нельзя так, а по-другому не получается. Или вот на днях мальчонка, тоже городской, полез смотреть скотину нашу. Зашёл в хлев и кричит, ребяты, зоопарк здесь! И дверцу к хряку открывает. А тот такой, что мы сами к нему с опаской заходим, не дай Господи искалечит дитёнка! Ну и не стерпела я, шлёпнула по заднюшке да ругнула нехорошим словом… Эх, батюшка, попаду я в геенну огненну. На погибель душе моей эти вакуированные.
- Грех так говорить, Наталья! — ответил голос отца Антония. — Всяко искушение человеку с промыслом даётся. Терпи. И детишек терпи, и нрав свой терпи.
- Я, батюшка, пойду иной раз к Аксинье — у ней детки все по лавкам смирно сидят, не озоруют и не пакостничают. И она сама с ними голосом мирным да ласковым разговаривает. А я, дрянная бабка, так не умею.
- Да ведь ты, Натальюшка, только то видишь, что тебе позволено. А скажи на милость, отчего у неё детки смирные? Деткам сам Господь велел играть да резвиться, да нос кругом совать, мир познавая.
- Не знаю, батюшка, сама дивлюсь…
- Смирными они могут быть либо от разумности своей, либо от тумаков щедрых… Кхе-кхе-кхе… - закашлялся старик.
Эле показалось, что он сдерживает смех.
- Тумаков… не… неееее! Я тумаков не.. — растерялась Наталья. — Да неужто… Вот тебе и Аксинья…
- Видишь, ты уже и осудила её, - с усмешкой сказал Антоний. — Хотя сама только что о своём грехе плакала.
- Ой! Прости, Боженька! — испугалась бабка.
- Господь лучше нас самих в сердцах наших читает. Что ругаешься на детишек — Он простит тебе, потому что сокрушаешься и потому что не со зла ругаешься, не куском хлеба и не кровом попрекаешь, а о жизнях их печёшься. Однако же и распускать язык и руки тоже лишний раз незачем.
- Что же мне делать, батюшка? Ведь не получается. Будто само собою слово дурное вылетает.
- Сказано в Евангелии: «Яко без Мене не можете творить ничесо же», то есть «ибо без Меня не можете делать ничего». Немощь наша человеческая такова, что и имея добрый помысл, довести его до конца без помощи Господней мы не в силах.
Элеонора улыбнулась. Больше года прожила она на пасеке, и почти уже привыкла к образу мыслей и словам её обитателей, однако временами их суждения её поражали.
- Утром молись, чтобы благословил Господь наступивший день, проси помощи Его, - продолжал Антоний. - Проси, чтобы детишек вразумил, чтобы твой язык удержал. Пресвятую Богородицу проси. Прочитаешь «Богородице Дево, радуйся», а потом говори «Покрый нас, Пресвятая Богородица, Честным Твоим Покровом и избави нас от всякого зла». Имей при том в уме, что зло не только внешнее есть, но и внутреннее. Иными словами, проси сердца чистого и незлобного.
- Да как же его просить? Чай, стара я уже сердце мне новое и чистое давать.
- Для Бога нет ничего невозможного!
Элеонора встала, подошла к окну. Снаружи бушевала метель. И в такую-то погоду старуха не поленилась прийти! Сердца чистого… Где же его взять, чистое?
- Господь и Бог наш… - забормотал молитву голос отца Антония.
Хорошие они, люди эти, добрые. Только не такие, к каким привыкла Эля, будто из другого мира они.
У Таисьи своих детей никогда не было, она душою прикипела к Элиным. К четырехлетней Маринке и годовалому Димке. Теперь уж они на год старше стали, а тогда, в ноябре сорок первого… Тогда Эля думала, что пришла погибель им всем троим.
Маринка темноволосая, глазки как смородинки — чёрные, круглые. Реснички пушистые и загнутые вверх. Такие редко у девочек бывают. Вся в отца своего. Не в мужа Элиного, нет. Муж, представительный и уважаемый в научных кругах человек, к её появлению на свет не имел никакого отношения. Отцом Маринки был испанский коммунист, приезжавший в Ленинград по каким-то партийным делам. Любовь Элина была яркой, пронзительной, как молния, и такой же краткой. Уехаль Мигель на свою воюющую Родину, и ни слуху ни духу от него. Жив ли он теперь? Вспоминал ли когда-нибудь о своей скоротечной любви?
Любви? Или ничего не значащей интрижки? Элеонора вдруг вздрогнула, будто полоснули ей сердце ножом. Нужна ли была она Мигелю? Она сама, а не тело её? Душа её, личность? Её знания, её интересы, её вкусы? Эх, Мигель… Михаил, Миша… Никогда не задумывалась она об этом.
А нужна ли она была Викентию, Димкиному отцу? Смеялась, называла Кешей, таяла в его руках. Как здорово было кататься с ним на катере по морю! И пробираться ночью по саду крымского санатория к его корпусу. Благоухали розы, неумолчно верещали цикады, где-то монотоннно тюкала сова…
Димка — блондин. Волосы на его макушке нежные и послушные, и Элеонора частенько развлекалась, проводя щекой по детской головёнке. Провела в одну сторону — волосики легли в ту же, провела в другую — и те легко перекладываются в другую. Пушок, да и только! Подарок Викентия.
А ещё был Фёдор. И Александр. И другие. Элеонора влюблялась легко, отдавалась всем сердцем, дарила своё изящное тело без остатка. Потом так же легко расставалась и вспоминала об этих историях с удовольствием.
А Никита Петрович, муж, был человеком серьёзным и основательным. Он был старше Эли всего на пять лет, но ей казалось, что он совсем старик. Не было в нём романтики, не было тонкости и хотя бы немного легкомысленности. Знал ли он о Мигеле и других? Элю это никогда особо не тревожило. Если бы знал — скандалил бы. Молчит — значит, не догадывается. Это было удобно. Удобно было заниматься переводами с персидского языка красивых поэм и не думать о хлебе насущном, удобно было рожать детей и не беспокоиться об их будущем. Никита Петрович был каменной стеной, за которой Элеоноре жилось тепло и уютно.
Никита Петрович погиб по время эвакуации. На какой-то станции, ещё там, за Волгой, он побежал купить молочка детям… Когда улетели немецкие самолёты и люди, рассеянные вокруг станции, стали собираться к остаткам эшелонов, она увидела его. Он лежал возле стены вокзала, сжимая в ладони ручку алюминиевого бидончика.
Толпа внесла её с Димкой на руках и цепляющейся за подол пальто Маринкой в какой-то вагон, и они ехали на соломе, прижавшись друг к другу. Кто-то совал ей в руки кусочек хлеба, кто-то приносил со станции кипятка. Потом толпа стала выгружаться, вышла и она с детьми. В комиссию по трудоустройству огромная очередь. Профессия? Переводчик с фарси. Нет, нам нужны повара. А нам люди на земляные работы. Есть ли здесь швеи?
- Товарищ начальник! — кричала Элеонора на начальника станции, измученного бессонными ночами, исхудавшего человека. — У меня двое детей! Наступает зима, а мы не обеспечены ни жильём, ни продовольствием.
- Что же я могу? У меня каждый день прибывает несколько тысяч человек! Найдите себе жильё и работу самостоятельно.
Самостоятельно не получалось. И однажды силы оставили её. Она села под стеной какого-то сарайчика, её охватила странная дрёма. Как будто сквозь туман она видела подходивших людей, что-то говоривших ей и снова исчезавших. Кто-то попытался взять из её рук Димку, и она, собрав остаток сил, боролась. Кусала, что-то кричала, и люди ушли. А потом пришли женщины в чёрном. Голоса их были такими ласковыми, такими тёплыми, что Эля доверилась им…
Очнулась она в тепле. В полумраке горели свечи, и тихий голос монотонно что-то читал.
- Где я?
- У своих… В деревне.
Женщина поднесла к губам Эли кружку с каким-то тёплым ароматным питьём.
- А дети?
- В другой избе с сестрицей Таисьей…
Сестрицей… тепло-то как… Глаза Эли снова закрылись.
Потом её парили в бане, это доставляло удовольствие, и в то же время было немного мучительно. Поили какими-то отварами, бульоном, кутали в чистые, пахнущие морозом простыни.
Самая старшая обитательница пасеки оказалась женщиной совсем не дремучей, она свободно рассуждала о философах, замечательно разбиралась в классической музыке и, к удивлению Эли, была знакома с персидской поэзией.
- Кто вы? Скажите мне правду, матушка! — попросила однажды Элеонора.
Они в тот вечер были одни. Таисья, уложив детей спать, читала Псалтирь в избе братьев, Варвара ещё не вернулась с колхозных работ.
- Крестьянка Прасковья Ивановна Сусоева, по мужу Бондарева.
- Нееет, - с улыбкой покачала головой Эля. — Вы совсем не тот человек, за которого себя выдаёте. Кто вы в прошлом? Княгиня? Графиня? Ваша осанка, ваше образование, ваша речь…
- Того человека, который был в прошлом, уже нет, и жизнь его исчезла вместе с ним. Я это говорю не только о себе, дитя моё. Твоя прошлая жизнь тоже тебе не принадлежит. Ты не можешь вернуться туда, ты не можешь ничего изменить в ней, а потому и нет смысла предаваться воспоминаниям и сожалениям об ушедшем.
- А будущее?
Эля с интересом смотрела на собеседницу, в пальцах которой мелькали спицы. Крутился в деревянном корытце клубок, и любопытный котёнок, насторожив ушки, внимательно следил за ним.
- Будущего ещё пока нет, о нём тоже не следует слишком уж задумываться. Положись на Бога. Проси у Него сил на сегодняшний день, а что будет завтра — завтра и увидишь.
В сенцах хлопнула дверь, влетела, впустив в избу клубы морозного воздуха, Варвара.
- Пришла? — лицо матери Параскевы просветлело.
- Пришла, матушка. Сказать надобно батюшке, чтобы осторожнее был, если на реку пойдёт. Нынче волки к жилью подошли. В Васильевке в крайнем дворе прошлой ночью собаку придавили да козу утащили.
- Ты-то как сама? — перекрестилась Параскева. — Не видела ли их?
- Нет, матушка. Я головёшку горящую в руке несла да молилась всё время.
- Вот что, Варвара! — Параскева решительно поднялась с лавки. — Либо возвращайся теперь с колхозу пораньше, либо оставайся там ночевать.
- Да к кому же проситься станешь? У всех квартиранты стоят, все избы забиты. Ты лучше, матушка, вот что послушай! Нынче письмецо мне почтальонка вручила. От отца Севериана. Вот!
Варвара с торжествующим воплем вытащила из-за пазухи треугольник.
- Что там? — всплеснула руками Прасковья. — Читала?
- Читала! Живы и здоровы! Воюют!
Варвара сунула треугольник в руку Параскевы и бросилась к Таисье и отцу Антонию, порадовать их доброй вестью.
Скоро Элеонора перебралась к детям, в избу братьев. Таисья осталась с нею, потому что ни топить печку, ни готовить в ней приезжая не умела. Да и боялась, когда ночами к пасеке подходили волки, и их тоскливый вой рвал душу. К тому же привязалась Таисья всем своим сердцем к Маринке и Димке. Всё нерастраченное материнское тепло она изливала на бедных крошек. Так и жили они — в одной половине избы отец Антоний, а в другой две женщины, две матери и их дети. Элеонора пыталась помогать по хозяйству, но помощница из неё была никудышная. И в колхозе работать она не могла — ну не к коровам же ей идти, в самом деле! Одно она умела — чистить зерно от сорняков. Так и проводила дни — расстелив на столе чистую тряпицу и перебирая на ней пшеницу и ячмень.
Постепенно Эля поняла, что попала к совсем не обычным людям. Однако неприятия в её душе отчего-то не возникало. Наоборот, ей было даже забавно слушать вечерами Евангелие и жития святых. Надо же, сказки какие! Правда, ей было непонятно, отчего Прасковья Ивановна, такая умная и образованная женщина, воспринимает их как самую настоящую правду.
Летом на пасеку привезли ещё беженцев — трёх несчастных женщин с детьми. Пришлось поселить их на половине отца Антония, а тому отгородить дощатой перегородкой угол в жилище братьев. Он, отец Антоний, совсем не стеснял женщин. Днём он пропадал на реке, ловил рыбу для своей ставшей такой большой семьи и для колхозной столовой, ночами тоже частенько куда-то уходил. Приходил ближе к утру, устраивался спать на сеновале.
Те женщины, что поселились в другой половине дома, работали целыми днями в колхозе, да и их дети-подростки всё время где-то пропадали, и Эля наслаждалась тишиной и покоем. Правда, её немного пугало, что она забудет фарси, и когда закончится война, она не сможет найти себе работу…
… - Так ты, батюшка, говоришь, у Господа просить надо, чтобы дал мне терпения? — голос старухи за перегородкой вернул Элеонору к действительности.
- Проси, проси милая! — вздохнул старик. — Всё, чего не попросишь с верой, всё Он даст.
Наталья ушла, благословившись. Элеонора оделась, вышла из своего закутка:
- Добрый день, батюшка. Не заблудится старуха? Метель-то какая!
- Не заблудится, - улыбнулся отец Антоний. — Господь ей дорогу укажет.
Эля накинула тулуп, вышла в сенцы. И вдруг услышала, как за дверью Антониевой половины судачат две женщины:
- Что это фифу вашу не видать? — спросила одна.
- Спит, поди, до сих пор!
Эля по голосу узнала одну из тех трёх беженок, которым уступил старик своё жилище.
- До сих пор?
- А что ей? Детишек монашки растят, а она ничего не делает. Они, монашки-то не говорят, скрывают всё, не осуждают, да нам-то всё видно, всё слышно, всё знаем. Слоняется мадам целыми днями по дому да по двору. Иногда постирает себе тряпьё, иногда полы помоет.
- Поди, после неё ещё перемывать надо? — засмеялась первая женщина.
- Не знаю, не видала. Только я тебе так скажу, Меланья. Пустой она человек. Пустой и никчёмный. Только о себе думает, только для себя живёт. Сидит у монашек на шее.
- Отчего же она в колхоз не идёт?
- Она-то?! К коровам да свиньям? Небось, там пахнет совсем не как в персидских сказках!
Женщины захохотали.
Элеонора вернулась в дом, чувствуя себя так, словно в её ударила молния. Она думает только о себе? Она живёт только для себя? Но разве она виновата, что она никогда не топила печей и не готовила в них?
«Но ведь ты прожила здесь уже год, могла бы и научиться», - отвечал ей голос в её голове.
Она ведь ловко чистит зерно для колхоза!
«Его чистят все женщины, и Таисья с Варварой тоже!»
Но она ведь непривычная к деревенской жизни!
«У старухи Натальи живут эвакуированные, они тоже городские и непривычные к сельскому быту, но они учатся!»
Боже мой, Боже мой! Краска заливала лицо Эли, она прикрыла щёки ладонями. Значит, она сидит на шее монахинь… И в самом деле… У неё нет заработка, нет своих вещей — всё от Таисьи и Варвары, и ничем она помочь им не может.
Что же делать? Эля огляделась — помыть полы? Они чистые, вчера вечером Таисья мыла. Приготовить еды? Всё приготовлено, и хлеб испечён. Дети у Прасковьи Ивановны, а Таисья с Варварой в колхозе.
Эля накинула на плечи тулуп, вышла из избы. Принести дров? Она с трудом выковыряла из снега несколько полешков, сложила на сгиб руки, понесла к избе. Одна чурка выпала на дорожку, и Эля наклонилась, чтобы взять её, и тут же следом посыпались остальные. «Мартышка и горох», - с горечью усмехнулась Эля. Присев, она снова собрала полешки и понесла в дом. Подкатывали к глазам слёзы, першило в горле. Гадкое чувство собственной никчёмности душило её.
Натаскав дров, уложив их возле печи прогреваться и сохнуть, Эля взялась за лопату. Дорожки заносило снегом, и бороться с метелью было тяжело, но она старательно кидала снег, обливаясь потом.
- Тебе делать, поди нечего? — выглянула из избы та самая беженка. — В метель дорожки чистить — всё равно, что воду решетом носить.
Элеонора поставила лопату и вошла в избу. Снова не то, снова не так.
Вечером в доме матушки Параскевы, когда дети, умаявшись играми, прикорнули на печи, Варвара, как обычно, принялась читать жития. Эля сидела, погружённая в свои невесёлые думы. И вдруг… «Семнадцать лет и даже больше я совершала блуд со всеми, не ради подарка или платы, так как ничего ни от кого я не хотела брать...» - услышала она. О чём это? О ком? Житие святой Марии. Какой Марии? Египетской. Святая и блуд? Разве такое бывает?
А она, Элеонора, не совершала ли то же самое? Не ради выгоды, не ради денег встречалась она с мужчинами, а ради собственного удовольствия. Легко влюблялась, легко и забывала… А была ли это любовь? Или даже влюблённость, если она так легко отпускала её? Или это была… это была просто похоть? Что значила она для тех мужчин? Ничего. Так, мимолётное увлечение, а то и ещё меньше. Единственный человек, который любил её — её муж, Никита Петрович. Знал, он всё знал! И знал, от кого рождены Марина с Димкой. Знал и всё прощал. И даже погиб, пытаясь достать молочка для чужих ему детей. А она? Любила ли его она? Нет. Любила бы — не жгла бы его душу своими интрижками. За доброту его платила подлостью.
Мерзость! Мерзостью и гнилью наполнена душа её…
Элеонора вдруг завыла тоненько, грохнулась на пол. Испуганно подхватив на руки детей, Варвара и Таисья кинулись прочь из избы.
- Что ты милая? — ласково спросила Параскева.
- Матушка… Какая же я дрянь… Нет мне прощения… - выла Эля.
- Можешь рассказать мне, если тебя тяготит…
И она, уткнувшись лицом в её подол, захлебываясь, рассказывала. И о Никите Петровиче, и о Мигеле, и о детях… А Параскева гладила её плечи и слушала.
- Жизнь моя совершенно никчёмно прошла…
- Жизнь твоя ещё не прошла, - тихо пропела Параскева. — Впереди ещё много. А хорошего или нет — как ты сама решишь.
- Матушка… Персидская поэзия никому не нужна. Нужны руки, чтобы работать, а я ничего не умею, ничего у меня не получается. Даже дети мои больше привязаны к Таисье, чем ко мне. Я даже родных детей любить не умею.
- Не умела бы — не стояла бы за них насмерть. А работать… Я ведь тоже раньше ничего не умела. Ни хлеб печь, ни коров доить, ни огород растить. Всему научилась. Захочешь — и ты научишься.
- Матушка… Гадко мне. И перед Никитой стыдно. Погубила я его жизнь. Нет мне прощения.
- Нет таких глубин падения, из которых не спасла бы человека Рука Божья. Только покайся, попроси Его помощи, и Он достанет тебя из грязи, очистит и поставит на ноги. Ты крещена ли?
- Д-да… Я ведь родилась до революции.
- Это хорошо.
Эля плакала и говорила, плакала и снова рассказывала. На другой день она исповедалась отцу Антонию. Исповедалась в слезах, но коротко и ёмко, без лишних подробностей, как научила её мать Параскева.
А через неделю на пасеку прибыл посыльный из военного комиссариата.
- Воскресенская Элеонора Вениаминовна?
- Я… - Эля удивлённо смотрела на курьера.
- Насилу вас нашёл… Ведь это вы переводчик с фарси?
- Да, так и есть.
- Вот пакет, распишитесь в получении. Вам надо срочно явиться в военный комиссариат.
- Зачем?
- Там вам объяснят. Вы можете поехать сейчас со мною, если вас не затруднит.
- Совсем не затруднит.
На глазах у изумленной соседки курьер усадил Элеонору в санки, почтительно прикрыл её ноги меховым покрывалом.
… Автомобиль нёсся по цветущей персидской долине. Эля сидела рядом с водителем и любовалась далёкими горами, садами, небом. Теперь она была на своём месте, теперь её ценили не только как хорошего переводчика, но и как интересного собеседника, знающего местную культуру. Теперь она могла трудиться для Победы так, как умела — в Советском транспортном управлении Наркомата обороны* в Иране. Часто она замечала на себе восхищённые мужские взгляды, но эти взгляды не вызывали у неё прежних желаний. Однажды осознав всю глубину своего нравственного падения, она не хотела его повторения. Возможно, когда-нибудь она встретит человека, который будет ей по-настоящему дорог, но это будет потом. Пока она берегла в сердце память о скучном и неинтересном Никите Петровиче, образ которого по прошествии времени становился для неё всё выше и всё чище.
--------
* С сентября 1941 года по май 1946 года Иран был оккупирован Советскими и Британскими войсками с целью недопущения гитлеровских войск к нефтяным месторождениям Ирана и налаживания дополнительных путей снабжения СССР (через южные морские порты).
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 86) Ханна и Майер
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit