Шура не могла нарадоваться на свою жиличку. Она и раньше -то ее за дочку почитала. А теперь девка вовсе изменилась, будто кто-то невидимый подменил ее. Она не ходила по избе, а летала не слышно, напевая что-то про себя. Суровины с лица спали, как летней росой умытая ходит. Глаз на нее радуется.
- Дочка, ну что, перестали тебя донимать-то? Легче стало?
Анна обняла старушку, расцеловала. Как хорошо, что есть на белом свете человек, который за тебя переживает. Хоть и знают они друг друга совсем ничего, а вот гляди ка, сошлись, будто всю жизнь вместе жили.
- Все хорошо, баба Шура. Надеюсь, что больше никто проверять не будет. Этот участковый такой хороший человек. Все сделал, как надо. Кузьму с Клавдией припугнул видно, я их и не видела давно уже. И сплетен Клавдиных у колодца не слышно.
Оно и правда, Анна впервые за много дней вздохнула свободно. Не глубоко, не облегченно, так, словно до этого она все время дышала через раз, через силу, а теперь наконец расправила грудь и впустила в себя воздух полной грудью.
Проверка закончилась. Кузьма ходил по деревне тише воды, ниже травы, и даже Клавдия, как-то встретив Анну у колодца, посторонилась и отвела глаза , не поздоровалась, но и не плюнула вслед. Для Клавдии это было почти признанием поражения.
Как-то проснувшись в воскресный день, Анна решила сходить к Агафье. Не за советом, не за помощью, просто так. Ей вдруг захотелось рассказать кому-то о том, как у нее легко на душе, как хорошо, как светло. Рассказать так, чтобы слушали не перебивая, не советуя, не осуждая. Просто слушали. Ей уже мало было разговоров с бабой Шурой, хотелось говорить еще с кем-то. И она пошла.
Дорога на край деревни была уже привычной. Снег притоптан, утоптанная тропинка вилась между сугробами, Анна шла по ней быстро, не оглядываясь. Редкие встречные кивали ей, и в кивках этих уже не было прежнего любопытства.
У Агафьи дымилась труба. Анна постучала, вошла не дожидаясь приглашения так, как ходят к своим. Агафья сидела у печки, перебирала в миске сухие травы, что-то смешивала, что-то откладывала, что-то нюхала. Увидела Анну, не удивилась.
- Здравствуй, - сказала. — Легка на помине. Я только что о тебе думала.
- Здравствуйте, Агафья Семеновна, - Анна разделась, села на лавку, протянула руки к печке. - А о чем думали?
Агафья заговорила о том, что переживала, как там учительница. Не сломалась ли. Уж больно много всего разом на девчонку навалилось. Она отставила миску, подняла на Анну глаза.
- Думала, когда человеку некуда отступать, он все выдержит. Это закон. И ты должна выдержать.
Они помолчали. В печке потрескивали дрова, и в избе было тепло, уютно, пахло мятой и еще чем-то сладким, пряным , может быть Агафья варила в печи какое-то зелье.
- А я к вам не за делом, - сказала Анна. - Зашла просто так. Поговорить захотелось. Новый год скоро, поздравить. Может он будет добрее и лучше, чем нынешний.
Агафья посмотрела на нее долгим, изучающим взглядом. Потом усмехнулась не горько, не насмешливо, а как-то по-доброму, по-матерински.
- Редко ко мне просто так ходят, - ответила она. - Все больше за травами, за советом, за приворотом. А чтобы просто так, поговорить, то редко.
- А Верещагин? - спросила Анна. - Он же ходит.
- Верещагин другое дело, - Агафья отвела глаза, и Анна заметила, как дрогнули ее руки, когда она поправляла платок. - Он ходит за лечением, болят старые раны.
- А мне показалось, - осторожно сказала Анна, - что он и просто так ходит. Просто побыть. Да он и сам про это говорил.
Агафья ничего не ответила. Встала, подвинула чайник на плиту, поближе к огню, достала из шкафчика две кружки. Потом подумала и поставила третью.
- Чего это вы третью? - спросила Анна, хотя уже догадывалась.
- А вот аккурат он сегодня обещал зайти, сказала Агафья, и в голосе ее прозвучало что-то, что Анна не смогла бы назвать. Смущение? Ожидание? Что-то еще такое, чему она не могла дать имя.
Они не успели выпить и по кружке, как за окном скрипнул снег, и в дверь постучали. Агафья встала, поправила платок и пошла открывать.
На пороге стоял Верещагин в полушубке, в шапке-ушанке, с красным от мороза лицом. Увидел Анну и на секунду растерялся так явно, что Анне стало даже неловко.
- А я, - начал он, переминаясь с ноги на ногу. - Я это, нога разболелась. Думал, Агафья, может, травку какую даст.
- Здравствуйте, Николай Иванович, - сказала Анна, улыбнувшись. - Проходите, не стесняйтесь. Мы как раз чай собрались пить.
Верещагин вошел, разделся, сел на лавку напротив Агафьи. Анна видела, как он смотрит на хозяйку, быстро, украдкой, будто боясь, что кто-то заметит. И как Агафья отвечает ему тем же взглядом, который длится дольше, чем нужно для простого приветствия.
- Так вот оно что, - подумала Анна, - и в душе у нее потеплело. Не от печки, от этого открытия. Она вдруг поняла, что смотрит не просто на двух одиноких людей, которые привыкли пить чай вместе. Она смотрит на то, что люди называют “любовь”. Только слова этого никто не произносит. И, может быть, никогда не произнесет.
- Нога болит? - спросила Агафья, разливая чай по кружкам.
- Болит, - ответил Верещагин, и Анна заметила, как он отвел глаза.- На снег или ветер. К перемене погоды. Ничего не поделаешь.
- Я тебе сбора дам, - сказала Агафья. - На ночь попаришь, глядишь и отпустит.
Она поставила перед ним кружку, и их пальцы на секунду встретились, случайно или нет, Анна не поняла. Но Верещагин вздрогнул, а Агафья быстро убрала руку и села на свое место.
Анна сделала вид, что ничего не заметила. Отхлебнула чай, поставила кружку.
- А я, Николай Иванович, к Агафье просто так пришла, - сказала она. - Поговорить. На душе легко, захотелось поделиться.
- Слышал я, Матвей на конюшне калякал, как участковый про тебя расспрашивал. И бабы на ферме толковали про собрание. Отстояли твое честное имя. - кивнул Верещагин, - С кем же еще поделиться, как не с добрым человеком.
Чтобы разрядить волнение ветеринара, Анна заговорила о приближающемся новом годе, о том, что она теперь спокойно может ходить в клуб. У нее уж и подружки есть. Бал- маскарад там будет. Говорят, что весело он проходит.
- А вы как новый год встречать будете?
- Да никак. Один, Приемник послушаю, стакан выпью. Манефа, чай, закуску поставит. Друзей нет. Один, как перст.
Агафья сидела молча, опустив глаза. И Анна подумала, что сейчас не ей, а им двоим нужно говорить о чем-то важном, и что она здесь лишняя. Но уходить не хотелось. Потому что в этой избе, в этом тепле, в этом чае с мятой было что-то такое, чего она не находила больше нигде. Покой. Истина. И еще то, что в городе называют “родственные души”, а в деревне “свои люди”. И вот сейчас в этой избушке на краю оврага сидели свои люди. Не местные, приехавшие из разных мест, но такие родственные, что всем троим в этой компании было хорошо и спокойно.
- Давайте поговорим о том, что будет в новом году., - сказала Анна, решив, что посидит здесь еще чуть-чуть и оставит их одних. - Что он нам принесет.
- Ты молодая, - сказала Агафья, поднимая глаза. - Тебе и гадать не надо, у тебя все впереди. А нам с Николаем Ивановичем…
- А вам что? - не дала договорить Анна.
- А нам доживать, - усмехнулся Верещагин, но усмешка вышла невеселой. - Старое доживать. Войну, раны, одиночество.
- Неправда, - ответила Анна твердо. - Вы не старые. И доживать это не про вас. У вас еще все только начинается.
Она посмотрела на них, на Агафью, которая покраснела и отвернулась к печке, на Верещагина, который вдруг закашлялся и уставился в кружку. И поняла: она сказала лишнее. То, о чем они сами боялись думать. То, чему не давали имени. То, что росло между ними, как росток в оттепель, медленно, робко, неудержимо.
Агафья встала, подошла к печке, помешала дрова. Анна видела, как дрожат ее руки не от холода, от чего-то другого. От того, что она боялась сказать. От того, что не могла молчать. От того, что этот Новый год, может быть, принесет что-то, чего она боялась больше всего, надежду на счастье.
- А давайте так, - сказала Анна, - давайте загадаем. Каждый про себя. Что он хочет от этого года. А вслух говорить не будем. Чтобы не сглазить.
- Давай, - кивнула Агафья. Я загадаю.
- И я, - согласился Верещагин.
Они замолчали. В избе стало тихо, только в печи потрескивали дрова, за стеной гудел ветер. Каждый думал о своем. Агафья, о том, чтобы Верещагин приходил чаще. Верещагин, о том, чтобы Агафья перестала его бояться. Анна о том, чтобы этот покой, который она нашла в этой избе, не кончался никогда.
- А теперь по кружке, - сказала Агафья, поднимая свой чай. - За Новый год. За то, чтобы он был лучше старого.
- За то, чтобы сбылось, - добавил Верещагин.
- За то, чтобы все были здоровы и счастливы, - закончила Анна.
Они чокнулись кружками, тихо, по-домашнему, и выпили до дна.
За окном снег валил густыми хлопьями, в избе горела лампадка, и пахло травами, и было тепло, и было хорошо. Анна смотрела на Агафью и Верещагина, на то, как они сидят рядом, как их руки почти касаются на столе, как они избегают смотреть друг на друга. И думала что вот оно, главное. Двое людей, которые боятся признаться себе в том, что чувствуют. И третья, та, которая видит это и радуется за них, потому что в этом мире, таком злом и холодном, даже маленькая искра тепла уже победа.
- Пойду я, - сказала Анна, поднимаясь. - У меня тетради непроверенные.
Она посмотрела на Верещагина, потом на Агафью.
- Вы тут без меня поговорите. О своем. О чем надо.
Она оделась, вышла. Мороз ударил в лицо, но ей было не холодно. Она шла по деревне, и снег скрипел под ногами, и звезды горели ярко, и на душе было тепло и светло.
- Дай им Бог, - думала она. - Дай им Бог понять друг друга. И не испугаться. И быть вместе. Хоть под старость. Хоть на остаток дней.
Она не знала, услышит ли кто-то эту ее молитву. Но ей хотелось верить, что услышит. Хоть никогда и не верила в Бога, считала, что в этом мире, где столько зла и несправедливости, даже маленькое счастье уже чудо. А эти двое его заслужили.
А в избе на краю деревни Агафья и Верещагин остались вдвоем. Сидели у печки, молчали, и в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре. За окном падал снег, и чай остывал в кружках, и лампадка теплилась в углу, и жизнь продолжалась, трудная, запутанная, но такая, ради которой стоило просыпаться каждое утро.