Семен Михайлович шел по заснеженной улице к Никифору. Так уж у него повелось, что когда приезжал в Ветлянку с ночевой, он останавливался на постой всегда у него. Как сошлись эти два человека в деревне для всех оставалось загадкой. Семен был общительный, любил поговорить, не только по работе, а вообще обо всем, о жизни. А Никифор все больше молчал да слушал. Иногда поддакивал.
Никифор был вдовый. На войну уходил, провожала его жена да дочка Верка двенадцати лет от роду. С войны пришел, две медали на груди блестят, сам целехонек. Судьба оказалась благосклонной к нему, от пуль оберегала. Даже царапины ни одной не было. Только бы радоваться. Да не пришлось.
Встретила Никифора девка на пороге, щеки румяные, несмотря на голодное время, глаза, как синее небо весной. Увидела солдата с вещмешком, сперва не признал, уставилась на него, а потом слезы из глаз покатились.
- Тятенька! Пришел! Живой. А мамонька-то тебя не дождалась. Скоро полгода будет, как отвезли ее на погост. Застыла по осени, хворала, кашляла. Все нутро застужено было. Тепло ждала, надеялась, что солнышко ее отогреет, да не отогрело.
Верка опомнилась, что отца на пороге держит, потянула в избу. А тому туда заходить страшно. Нет там его хозяйки, не встретит, не засмеется серебряным колокольчиком.
С горя запил Никифор горькую. Верку гонять начал. Злость на судьбу такую на девчонке вымещал, ругал ее, что не уберегла мать. Верка слезами заливалась, обидно ей было. Не она виновата, что так получилось. Ревела, а пожаловаться некому. У всех свои горя. Бабы вместо того, чтоб пожалеть ее, да Никифора приструнить, выговаривали, что радоваться надо, отец живой пришел, целехонький, а она бога гневит да слезы льет.
Однажды Верка в очередной раз сидела возле дома на скамейке и слезы сами катились из ее глаз. Отец с утра начал закладывать, разошелся, потом, когда дочка попыталась уложить его спать, вытолкал ее на улицу.
Мимо проходил Семен Михайлыч. Он еще только начинал работать участковым, мотался по деревням каждый день, знакомился с людьми. Увидев девушку, с глазами красными от слез, он остановился. Начал с ней разговаривать. Пожалуй впервые за долгое время, кто-то говорил с девушкой серьезно, говорил, что это беда и надо бороться, пока Никифор совсем не пропал.
Он решительно поднялся и отправился в избу. Верка засеменила за ним. Никифор сперва начал хорохориться, но Семен живо утолкал его в постель , пообещав, что разговор будет завтра, когда тот проспится.
В тот раз Семен впервые остался ночевать в этом доме. А наутро состоялся разговор двух мужчин. У Никифора раскалывалась голова с похмелья, он порывался убежать, ему было не до разговора. Но Семен не отступился. Не сразу, прошло много времени пока Никифор встал на путь истинный.
Порой у Семена опускались руки, хотелось плюнуть на все. Не нанимался он нянькой к мужику. Но каждый раз, когда он видел Веркины глаза, полные печали и грусти, ему становилось стыдно за свою слабость, да и девчонку было жалко. Худющая, руки как былинки, с утра бежит на ферму, где работает телятницей, а дома тоже нет радости.
Может еще и поэтому, видя, какая беднота тут, участковый вставал к ним на постой каждый раз. Ему для этого выдавались хоть небольшие, но все же деньги. Деньги он всегда отдавал Верке. Деревенские бабы переманивали его к себе, обещали кормить лучше и постель помягче, но ничего у них не получалось.
С годами Никифор остепенился, начал работать на тракторе, в передовиках ходить стал. Как-то даже в райцентре на доске почета висел его портрет. Сколько раз потом он винился перед дочерью, ругал себя на чем свет стоит. Семену готов был в ноги кланяться, что не бросил его, вытащил из того болота. Он даже деньги за постой отказывался брать, утверждая, что в долгу у него. Семен отшучивался, что “дружба дружбой, а денежки врозь”, ему государство эти деньги дает, так что не от себя он их отнимает.
Вот и шел сейчас Семен Михайлович к Никифору. Ждет, чай, тот его уже. В деревне все новости мигом разносятся. А приезд участкового это тоже новость.
- Семен Михайлович, а мы тебя ждем, есть не садимся, - затараторила Верка, как только он вошел в избу.. За это время она сильно изменилась, Из тощенькой девчонки превратилась в девушку-красавицу.
Верка наставляла на стол. Вкусно запахло умалевшей в печи за день картошкой. Квашеная капуста прямо со льдинками, только что из сеней, молоко в стаканах.
- Ну что, хозяюшка, замуж то когда собираешься? На свадьбе твоей охота погулять. Позовешь, чай, не побрезгуешь.
- Скажешь тоже, Семен Михайлович. У меня и жениха-то еще нету. Если что, так тебя самого первого позову.
- Ох, Верка, докопаешься в женихах-то, разберут всех, - вставил свое слово Никифор. Он уж переживал, что засиделась дочка в девках. Пора бы уж, а ей все не ладно, кого ждет.
- Давай, тятенька, вперед тебя женим. Уж сколько лет бобылем живешь. Бабы то около тебя так и вьются. Выбирай любую.
Никифор крякнул. Он только помалкивал, а сам уж давно приметил Манефу Ивановну. Всем она ему глянулась. Только вот она в его сторону и не смотрела. Хотя по совести сказать, Манефа вообще на мужиков не глядела. Жила сама по себе. Вот сейчас у нее ветеринар живет, другая бы уж хвостом крутила, чем не жених. В эта как не видит мужика.
Задумка то посвататься к Манефе давненько уж в голове Никифора сидела, только он никому не говорил об этом. Узнают люди, а она откажет, потом в деревне смеяться над ним будут, что бабу не смог уговорить.
Семен, закончив ужинать, поблагодарил Верку, поднялся из-за стола. У него были оставлены дела на вечер. Надо было сходить еще кое-куда. Он оделся и направился к Кузьме.
Бригадир встретил его настороженно, хотя виду не подал. Усадил за стол,
- Я аккурат чаевничать собрался. Давай со мной. За чаем и разговор лучше пойдет. По какому делу, Семен Михалыч? - спросил Кульма, разливая кипяток в кружки.
- Да так, - сказал участковый, принимая кружку. - График. Проверяю, как у вас порядок. Жалоб нет?
- Какие жалобы? - усмехнулся Кузьма. - Все в порядке. Работаем.
- Слышал я, - Семен Михайлович сделал глоток, не торопясь, - что у вас тут на учительницу новую ополчились. Правда?
Кузьма напрягся. Семен Михайлович видел, как дернулась щека, как сжались пальцы на кружке.
- Кто ж ополчился? - ответил бригадир, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. - Так, бабьи разговоры. Я в них не вмешиваюсь.
- А ты, я слышал, в школу зачастил. Проверял чего-то.
- Дрова проверял, - быстро ответил Кузьма. - Школа на моем участке. Я за все отвечаю.
- И за дрова, и за порядок, - кивнул Семен Михайлович. - А за письма анонимные в район ты тоже отвечаешь?
Кузьма побледнел. Это было видно даже в свете керосиновой лампы, лицо его стало серым, как зола.
- Какие письма?- спросил он, и голос его сел.
- Такие, - спокойно ответил Семен Михайлович. - Лежат у меня в кармане. Аккуратные такие. Грамотные. Почерк, знаешь, у некоторых людей очень узнаваемый. Особенно если они много бумаг пишут. Хоть и стараются его изменить, а сразу видно.
Он посмотрел на Кузьму в упор. Бригадир молчал, и в этом молчании было все, и страх, и злоба, и понимание, что игра проиграна. Но Семен Михайлович не стал добивать. Он не для того сюда пришел.
- Я тебе что скажу, Кузьма, - сказал он, отодвигая кружку. - Я тут не для того, чтобы кого-то ловить и наказывать. Я для того, чтобы порядок был. Чтобы люди спокойно жили и работали. Учительница эта девка молодая, чужая, старается. Детей учит. И, судя по всему, хорошо учит. А вы ей палки в колеса ставите. Зачем?
Кузьма молчал, глядя в стол.
- Это учительница попросила, чтоб не предавать анонимщиков огласке., чтоб все без протоколов, без вызовов. А ведь за такое можно и под статью попасть. Клевета на учительницу. Тут так раскрутить можно, что мало не покажется. И партбилета лишишься, и бригадирства, и уважения колхозников, хотя ты его уже и так потерял. Надо подумать, связался со сплетницей. Как только додуматься до этого мог.
В этот раз отчитаюсь, что проверку провел, что ничего не подтвердилось. Но если еще раз такое случится, дело пойдет по другому пути. Понял?
- Понял,- выдавил Кузьма. Ему казалось, что сердце готово выскочить из груди от волнения. И зачем только он связался с Клавдией, не жилось ему спокойно.
- И Клавдии скажи, - добавил Семен Михайлович, поднимаясь. - Чтобы угомонилась. Хотя с ней я тоже поговорю. По-своему.
Семен надел шапку, вышел. Мороз ударил в лицо, и он глубоко вздохнул, чувствуя, как вместе с холодом уходит напряжение. Дело было нехитрым, он и раньше такие разбирал. Деревни, сплетни, бабьи ссоры, мужицкая злоба.
Он пошел к Клавдии. Та встретила его на пороге, настороженная, с поджатыми губами. Семен Михайлович разговаривал с ней коротко, без лишних слов. Сказал, что если она еще раз попробует травить учительницу, ответит по всей строгости. Клавдия слушала, бледнела, не перечила, помалкивала, как язык проглотила.
Он ушел, оставив Клавдию на пороге. Семен знал, что такой разговор с представителем власти, коим он являлся, будет хорошим уроком и Клавдии, и Кузьме. Запомнится надолго и отобьет охотку писать кляузы.
Клавдия постояла, постояла, потом закрыла дверь и долго не зажигала лампу. Сидела в темноте, и в голове ее было пусто и горько, как в остывшей печи.