Фильмы 90-х и ранних нулевых почему-то заметно отличаются и от 80-х, и от нашего времени. Сейчас много всего пересматриваю для блога, и это прямо бросается в глаза – прежде всего, все эти попытки заигрывания с отмирающим патриархатом, его приукрашивание и «пригламуривание», в которых Ричард Гир, на мой взгляд, сильно подпортил себе карму. Именно из-за этого фильм «Первый рыцарь» 1995 года с точки зрения этики является, на мой взгляд, более устаревшим, чем тот же «Экскалибур», верно следующий каноническому «артуровскому» мифу.
Это парадоксально, но так – несмотря на полное отсутствие магии, линии Мерлина-Морганы-Моргаузы-Мордреда и в целом апеллирования к древним кельтским мифам, фильм с Гиром и Коннери выглядит куда более архаичным, чем мрачная готическая сказка Бурмена, и даже более архаичным, чем средневековый эпос Томаса Мэлори и сам литературный первоисточник кино, роман Кретьена де Труа «Рыцарь телеги, или Ланселот». Ну вот зачем, скажите на милость, такому дряхлеющему Артуру вдруг понадобилось жениться на очень молоденькой женщине, чтобы что? И при этом еще разыгрывать благородство, якобы давая ей право выбрать, но с удовольствием воспользоваться ее собственным настоящим благородством и верностью слову, данному отцу.
Ланселот же, прекрасно чувствующий себя в роли придурковатого и слегка циничного бродяги, очень вовремя вспоминает о своем детском ПТСР, когда подворачивается возможность стать рыцарем Круглого стола и приударить за Гвиневрой – и сразу вдруг становится загадочным, мятущимся, романтичным и героическим. Антагонист Малаган, который у Кретьена де Труа противостоит Артуру, его свободному Камелоту и Круглому столу как его «темный» идеологический антипод, в фильме становится просто психопатом-пироманом, которому как будто нравится грабить и жечь ради самого процесса.
От полного, как сейчас говорят, кринжа, этот странноватый мужской треугольник спасает, на мой взгляд, только Джулия Ормонд, прекрасно умеющая во всех ролях убедить мужчин в своей любви к ним и отлично повышающая им самооценку. Ее Гвиневра, которая даже Малагана делает хоть сколько-нибудь осмысленным – большой плюс этого фильма.
Еще одно важное преимущество, как мне кажется – это его эстетика, художественное решение декораций и костюмов. Несмотря на отсутствие магии, волшебства и мистики, фильм не впадает в исторический реализм, как тот же «Король Артур», а остается в визуальном плане сказочным в лучших традициях «артуровского» мифа. Да, это не совсем эстетика «куртуазного», готического средневековья Мэлори и Кретьена де Труа, запечатленная на полотнах прерафаэлитов. Очень красивый, нарядный, «светлый» Камелот, облачения рыцарей и женские платья больше напоминают эстетику французского и итальянского Возрождения, как в сказках Шарля Перро, или даже футуристично-старинную эстетику каких-нибудь «Звездных войн» или той же «Дюны».
Это все неправдоподобно, как бы намекают нам создатели фильма, «Камелот» короля Артура, его Круглый стол с идеями равенства и свободы – это утопический миф. Условно благополучная концовка, в которой даже смерть пожилого короля, кажется, никого не заставляет сильно горевать, только укрепляет нас в этом ощущении. Все это никогда не существовало, ну разве что кроме любви Гвиневры и Ланселота.
И вот тут я наконец снимаю шляпу перед Ричардом Гиром и говорю – что-что, а играть любовь к женщине он умеет. Причем любовь как в ее куртуазном средневековом понимании, так и в психологическом современном. Его роман с Гвиневрой – действительно, как в каноническом «артуровском» мифе, буквально не зависит от него самого, это чувства, которыми невозможно управлять и которые нельзя подчинить верности долгу и прочим рыцарским клятвам.
Да, в фильме это совсем не та роковая любовь, которая в итоге становится причиной крушения Камелота, и у героев, в отличии от истории Мэлори, есть надежда на счастливый конец. Но на всем протяжении фильма ни Ланселот, ни Гвиневра этого еще не знают – и поэтому борются с чувствами, страдают от наложенных самими на себя ограничений, пытаются вернуться и жить в реальности, где этих их взаимных чувств просто не существует, пытаются совместить эти свои чувства с искренней любовью и уважением к Артуру. В этом смысле «Первый рыцарь» остается одним из самым подробных психологических исследований взаимосвязи королевы и ее возлюбленного среди других экранизаций «артурианы», и все очевидные недостатки фильма можно считать вполне допустимой за это ценой.