Начало тут 👇
Глава шестьдесят седьмая. Предчувствие
Сентябрь стоял тёплый, почти летний — такого бабьего лета не помнили старожилы. Софья Дмитриевна вышивала на крыльце, Соня возилась в песке, Фёкла полола морковь. Матвей ушёл в лес ещё затемно — обещал вернуться к обеду.
Не вернулся.
К вечеру Софья начала беспокоиться. Послала Фёклу к Свечину — может, видел? Свечин не видел. Вяземский не видел. В селе никто не видел.
— Заплутал, — сказал Свечин. — Лес большой.
Но сам нахмурился.
Ночью Софья не спала. Сидела у окна, смотрела на дорогу. Луна была полная, светлая — видно далеко. Но Матвея не было.
Под утро прибежал конюх Вяземского — запыхавшийся, белый.
— Софья Дмитриевна, беда. Кузьмина нашли. В овраге, у Старого моста. Коня убили, его самого — еле живого.
Она не помнила, как оделась, как бежала по брусчатке босиком, как упала, разбив колено, как встала и побежала дальше.
Матвей лежал на дне оврага, накрытый чьим-то армяком. Свечин уже был там — колдовал над раной, перевязывал, шептал проклятия.
— Жив, — сказал он, увидев Софью. — Но тяжело. Голова пробита, рёбра сломаны. И нога — плохо.
— Кто? — спросила она.
— Не знаю. Может, разбойники. Может, свои.
Она опустилась на колени рядом с Матвеем. Он был бледный, холодный, губы синие. Глаза закрыты.
— Матвей, — позвала она. — Слышишь меня?
Он не ответил.
Его перенесли к Свечину — ближе, чем к дому Калмагоровой. Фёкла приготовила комнату, согрела воды, нарезала тряпок. Соню отдали Вяземским — Катерина Павловна вызвалась понянчить.
Три дня Матвей был без сознания. Свечин не отходил, ставил припарки, вливал в рот отвары. Софья сидела у изголовья, держала его руку, говорила — тихо, бессвязно, как молитву.
— Ты не смей умирать. Слышишь? Не смей. Я тебя не отпускаю. Я тебя только простила. Я тебя ещё не налюбила.
На четвёртый день он открыл глаза.
— Соня, — прошептал. — Воды.
Она закричала от радости — так, что Фёкла уронила кружку, а Свечин выбежал из кабинета.
— Жив, — сказал он, щупая пульс. — Чудо.
— Не чудо, — ответила Софья. — Я не пустила.
Глава шестьдесят восьмая. Кто?
Матвей пошёл на поправку медленно. Сначала учился сидеть, потом стоять, потом ходить — с палкой, опираясь на Свечина. Нога болела, голова кружилась, но он упрямо двигался вперёд.
— Кто это сделал? — спросила Софья, когда он смог говорить.
— Не знаю, — ответил он. — Напали из-за угла. Двое. Я даже лиц не видел.
— За что?
Он помолчал, потом сказал:
— Может, за тебя. Может, за лес. Может, просто так.
Свечин, который стоял в дверях, покачал головой.
— Не просто так. У вас, Матвей Сергеевич, враги есть.
— У кого их нет?
— У Гришки Босого они есть точно. Он не уехал. Он в городе, но приезжает. Я видел.
Матвей сжал кулаки.
— Докажи.
— Нечем. Но я знаю.
Софья посмотрела на Свечина, потом на Матвея.
— Надо уезжать, — сказала она.
— Куда? — спросил Матвей.
— В Сибирь. Как ты хотел.
Он усмехнулся — криво, больно.
— Сейчас я никуда не уеду. Еле хожу.
— Тогда я поеду одна.
Он замер.
— С ума сошла?
— Нет. Если ты здесь не в безопасности, то и я не в безопасности. А Соня? Фёкла?
— Фёкла со Свечиным.
— Свечин не сможет её вечно охранять.
Матвей молчал долго, потом сказал:
— Ты права. Надо уезжать. Но не одна. Вместе.
Глава шестьдесят девятая. Сборы
Решили ехать через месяц, когда Матвей окрепнет. Софья продала дом — Вяземскому, за хорошую цену. Фёкла плакала — не беззвучно, а скупо, по-бабьи, утираясь фартуком.
— Феклуша, ты с нами? — спросила Софья.
Фёкла посмотрела на Свечина. Тот кивнул.
— Езжайте, — сказал он. — А мы — следом. Как дела уладим.
— Вы поедете?
— А куда мы без вас? — ответил Свечин. — Вы наша семья.
Фёкла взяла его за руку — впервые при людях. Он не отдёрнул.
Соня бегала по пустой зале — голоса отдавались эхом. Шторы сняли, балабоны срезали — Софья сложила в узелок, на память.
— Грустно, — сказала она, оглядывая комнату.
— Жалко? — спросил Матвей.
— Жалко. Но надо.
Она подошла к окну, посмотрела на залив. Серая вода, низкое небо, чайки.
— Прощай, — сказала она. — Спасибо за всё.
Глава семидесятая. Дорога
Выехали в октябре, когда первые заморозки сковали лужи. Две телеги — в одной Софья с Матвеем и вещи, в другой Фёкла со Свечиным и Соня. Лошади новые, крепкие — Матвей сам выбирал.
Село провожало их молча. Только Катерина Павловна махала платком, да Вяземский снял шляпу. Евдокии Петровны не было — она лежала на кладбище. Фельдмана — тоже.
— Не оглядывайся, — сказал Матвей. — Заплачешь.
— Уже, — ответила Софья.
Она не плакала. Сидела прямая, смотрела вперёд — туда, где дорога сворачивала к горам, а за горами была новая жизнь.
Соня кричала из второй телеги: «Тя! Тя!» — звала Матвея. Он обернулся, помахал рукой.
— Всё будет хорошо, — сказал он.
— Будет, — ответила Софья. — Должно быть.
Она не верила. Но знала — другого пути нет.
Дорога шла вдоль залива. Волны били о камни, ветер нёс солёные брызги. Софья Дмитриевна смотрела на воду и вспоминала — парусники, грот, босые ноги по щиколотку. Всё осталось там, позади.
Впереди была Сибирь. Чужая, холодная, страшная. Но там не было Гришки. Не было сплетен. Не было круглого стола, на котором заживал её шрам.
— Матвей, — сказала она. — Ты меня не бросишь?
— Брошу — убей, — ответил он.
— Убью. Обещаю.
Он улыбнулся — впервые за долгое время, по-настоящему.
— Вот за это я тебя и люблю. За твёрдость.
Она прижалась к нему, закрыла глаза. Телега скрипела, лошадь фыркала, где-то вдалеке кричала птица.
Новая жизнь начиналась. Страшно. Но вместе.
Глава семьдесят первая. Разлука
Она случилась на Урале, за две недели до места.
Переправа через реку — паром старый, шаткий. Лошади испугались, рванули. Телега с вещами накренилась, Матвей упал в воду, ударился головой о бревно.
Свечин вытащил его, откачал, но нога — та самая, сломанная — распухла, почернела.
— Гангрена, — сказал Свечин тихо, чтобы Софья не слышала. — Ногу надо резать.
— Режьте, — ответил Матвей. — Жить буду — и ладно.
Резали без наркоза — в дороге не было. Матвей кричал так, что Соня плакала за три телеги. Софья держала его за руку, молилась всем богам, которых знала и не знала.
Операция прошла. Матвей выжил. Но встать больше не мог.
— Езжайте, — сказал он. — Я догоню.
— Никуда я без тебя не поеду, — ответила Софья.
— Поедешь. Соню надо устроить. Фёклу. Не жди меня.
Она не слушала. Свечин уговаривал, Фёкла писала на доске: «Оставайся с ним. Мы сами доберёмся».
— Сами — это как? — спросила Софья.
— А так. Я не немая. Я живая.
Впервые Фёкла сказала это вслух — не написала, а сказала. Хрипло, страшно, но сказала.
— Феклуша! — ахнула Софья.
— Я давно умею, — ответила та. — Боялась. Теперь не боюсь.
Они обнялись — на прощание, навсегда, как казалось тогда.
Софья осталась с Матвеем в маленькой деревне на Урале. Фёкла со Свечиным и Соней поехали дальше — в Сибирь, обустраивать новый дом.
Расставались на дороге, под холодным дождём. Соня плакала, тянулась к Софье. Фёкла держала её, крепилась.
— Мы напишем, — сказал Свечин. — Как устроимся.
— Ждите, — ответила Софья. — Мы приедем.
Но она не знала, когда. И не знала, приедет ли.
Глава семьдесят вторая. Зима на Урале
Зима пришла ранняя, лютая. Матвей лежал в избе у чужих людей — добрых, но бедных. Софья работала за еду — стирала, готовила, доила корову. Руки её, привыкшие к игле, покрылись трещинами и мозолями.
— Ты бы уехала, — сказал Матвей. — Пропадаешь здесь.
— Ты пропадаешь. Я при тебе.
— Я не пропаду. Нога заживает.
Нога не заживала. Культя гноилась, Матвей метался в жару, бредил. Звал Соню, звал Фёклу, звал того, кого убил когда-то — первого человека, которого зарезал в драке ещё в Сибири, за десять лет до Софьи.
— Я много грешил, — сказал он однажды в ясном уме. — Ты не знаешь всего.
— И знать не хочу, — ответила она. — Ты мой муж. Я с тобой до конца.
— А если конец скоро?
Она не ответила. Только взяла его руку, поцеловала.
В феврале пришло письмо от Свечина. Короткое, сухое: «Устроились. Ждём. Соня здорова. Фёкла шьёт. Не пропадём».
Софья перечитала десять раз, спрятала за пазуху.
— Живут, — сказала Матвею. — Наши живут.
— А мы? — спросил он.
— А мы выживем. Должны.
Она не знала — должны ли. Но надеялась.
Глава семьдесят третья. Весна
В апреле Матвею стало лучше. Культя затянулась, жар спал. Он научился передвигаться на костылях — сначала по избе, потом по двору.
— Теперь я калека, — сказал он. — Не муж.
— Какой был, такой и есть, — ответила Софья.
— Ты заслуживаешь лучше.
— А ты заслуживаешь смерти. Но я тебя не отдала. Значит, так надо.
Он посмотрел на неё долго, пристально.
— Ты странная, Соня. Совсем странная.
— Я любящая. Это страшнее.
Она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.
В мае они собрались в дорогу. Хозяева дали телегу, лошадь — старую, но крепкую. Софья правила сама — научилась за зиму.
— Теперь я и мужик, и баба, — сказала она.
— Ты всегда была мужиком, — ответил Матвей. — Только платье носила.
Она рассмеялась — впервые за долгие месяцы.
Дорога на восток была долгой. Но теперь они знали — там ждут. Фёкла, Свечин, Соня. Дом. Новая жизнь.
И даже если не суждено — они попробуют.
Потому что надежда — это всё, что у них осталось. Кроме любви.
А любовь, даже такая — рваная, кровавая, страшная — вела их вперёд.
В Сибирь. К новому счастью. Или к новой боли.
Но вместе.
Глава семьдесят четвёртая. Сибирь
Они добрались в июле. Свечин встретил их на околице — похудевший, загорелый, в пыльном сюртуке.
— Живы, — сказал он. — А я уж не надеялся.
— Мы живучие, — ответил Матвей из телеги. Сидел он плохо — костыли мешали, нога болела, но он улыбался.
Соня выбежала из дома первой. Ей было уже два с половиной, она бегала быстро, кричала громко:
— Тя! Тя приехал!
Матвей сполз с телеги, упал на колено, обнял её. Она гладила его по лицу, по седым кудрям, щупала пустую штанину.
— Нога? — спросила.
— Нет ноги, — ответил Матвей. — Убежала.
— Надо найти, — серьёзно сказала Соня.
Фёкла вышла на крыльцо. Постарела, погрузнела, но глаза сияли. Свечин подошёл к ней, обнял за плечи.
— Входите, — сказала Фёкла своим новым, хриплым голосом. — Чай готов.
Софья Дмитриевна спрыгнула с телеги, подошла к ней, обняла. И заплакала — первый раз за всю дорогу.
— Феклуша, — сказала. — Мы дома.
— Дома, — ответила Фёкла. — Теперь дома.
Глава семьдесят пятая. Новый дом
Свечин построил дом на окраине городка — маленький, крепкий, с большими окнами. Внутри было чисто и просторно. Пахло деревом и пирогами.
— Это ваша комната, — сказал он, показывая Софье светлую горницу с кроватью и столом. — Матвей Сергеич, вы здесь поместитесь?
— Помещусь, — ответил Матвей. — Я теперь везде помещаюсь.
Он опирался на костыли, но двигался ловко — привык.
Соня таскала их вещи — узелки, мешочки, корзинки. Фёкла командовала, покрикивала, иногда говорила — коротко, отрывисто, но с каждым днём всё увереннее.
— Ты молодец, — сказал ей Свечин. — Выучилась.
— Пришлось, — ответила она. — Не писать же вечно.
Софья смотрела на них и улыбалась. У Свечина и Фёклы была своя жизнь — тихая, ровная, без страстей. Но крепкая. Как брёвна нового дома.
Глава семьдесят шестая. Матвей учится жить заново
Протез сделали в городе, через месяц. Матвей сначала ругался — неудобно, больно, чёртова палка. Потом привык. Учился ходить заново — как ребёнок, держась за стены, за забор, за Софью.
— Я теперь не муж, а обуза, — сказал он однажды.
— Ты муж, — ответила Софья. — А обуза — это камень на шее. Ты не камень.
— А кто?
— Ты моя совесть. И любовь.
Он замолчал. Она редко говорила такие слова — и они били больнее ножа.
Он научился делать табуретки. Свечин достал заказ — в городской управе нужна была новая мебель. Матвей пилил, строгал, сколачивал — сначала криво, потом ровно. Пальцы его, привыкшие к топору и ножу, слушались плохо, но он не сдавался.
— Буду столяром, — сказал он. — Хоть какая-то польза.
— От тебя всегда была польза, — ответила Софья. — Просто ты не знал.
Глава семьдесят седьмая. Соня растёт
Соня ходила в школу при церкви — училась читать, писать, считать. Учитель хвалил — способная, только озорная.
— Вся в тебя, — сказал Матвей Софье.
— В тебя, — ответила та. — Я была тихая.
— Ты была тихая, как буря.
Она не стала спорить. Потому что он был прав.
Соня по вечерам забегала к ним в комнату — рассказывала про уроки, про подруг, про то, что хочет быть доктором, как Свечин.
— Доктором — трудно, — сказал Матвей. — Надо много учиться.
— А я выучусь, — ответила Соня. — Я упрямая.
— Это точно, — вздохнул Матвей.
Фёкла слушала их из кухни и улыбалась. Её дочь говорила громко, свободно, не боялась никого и ничего. Какой она сама никогда не была.
Глава семьдесят восьмая. Письмо с родины
Через год пришло письмо от Вяземского. Короткое, на полулисте:
«Дорогие Софья Дмитриевна и Матвей Сергеевич! Гришка Босой пойман. Сознался в поджоге лавки Фельдмана, в краже лошадей, в нападении на вас. Сослали на каторгу. Навсегда. Можете возвращаться, если хотите. Дом ваш стоит пустой. Шторы пылятся. Скучаем. Вяземский».
Софья прочитала, положила на стол.
— Что думаешь? — спросил Матвей.
— Ничего, — ответила она. — Здесь наш дом.
— А там?
— Там — прошлое.
Она подошла к окну, посмотрела на улицу — чужую, сибирскую, с широкими дворами и низким небом.
— Соня, — позвала она.
— Что, мама? — Соня уже звала её мамой — так привыкла с малых лет.
— Ты хочешь на море?
— Какое море?
— Там, где мы жили. Где грот. Где брусчатка.
Соня задумалась.
— А там есть Свечин? — спросила.
— Нет. Свечин здесь.
— Тогда не хочу.
Софья засмеялась.
— Умная девочка.
Она села за стол, взяла перо, написала ответ Вяземскому: «Спасибо. Остаёмся. Дом продайте. Деньги пожалуйста пошлите на лечение Матвея. Кланяйтесь Катерине Павловне. Скучаем, но не вернёмся».
Запечатала конверт, поставила свечу.
— Всё, — сказала. — Отрезали.
— Не жалеешь? — спросил Матвей.
— Жалею. Но правильно.
Он кивнул. Потому что понимал — иногда правильно больно. Как ампутация. Как любовь. Как жизнь.
Глава семьдесят девятая. Десять лет спустя
Они прожили в Сибири десять лет. Матвей работал в столярной мастерской — сначала один, потом с учениками. Софья вышивала — теперь больше не для души, на продажу. Фёкла и Свечин жили рядом — стена к стене, сад общий.
Соня выросла. Стала тонкая, высокая, с каштановыми волосами — точь-в-точь Софья в молодости. И глаза тёмные — Матвеевы.
— Ты моя, — говорил он ей. — Хоть и не родная.
— Какая разница? — отвечала Соня. — Ты меня вырастил. Ты и отец.
Она поступила в гимназию, потом в Петербург — на медицинские курсы. Свечин помог деньгами, Софья — молитвой.
Провожали всем домом. Соня плакала, Фёкла — нет, держалась.
— Пиши, — сказала Софья. — Часто.
— Каждую неделю, — пообещала Соня.
Матвей стоял с костылём, смотрел на неё долго, пристально.
— Ты сильная, — сказал он. — Справишься.
— А ты не болей, — ответила Соня. — Обещай.
— Обещать не могу. Но постараюсь.
Она поцеловала его, потом Софью, потом Фёклу, потом Свечина. Села в телегу, махнула рукой.
— До свидания!
— До свидания, — ответило эхо.
Долго смотрели вслед. Софья плакала — тихо, в платок. Матвей обнял её за плечи.
— Вернётся, — сказал он. — Наша.
— Наша, — повторила Софья. — Всегда наша.
Глава восьмидесятая. Последняя осень
Матвей умер в октябре, через год после отъезда Сони. Сердце остановилось во сне — тихо, без боли. Софья проснулась от того, что он не дышал. Позвала Свечина, но тот только развёл руками.
— Всё, — сказал. — Отмучился.
Софья сидела у его постели, держала холодную руку. Не плакала. Только смотрела на лицо — спокойное, без морщин, почти молодое.
— Ты обещал не болеть, — сказала она. — Не сдержал.
Он не ответил.
Похоронили на сельском кладбище, за церковью. Свечин отпел — не по сану, а по дружбе. Фёкла стояла с Софьей, держала её под руку.
— Теперь ты одна, — сказала она.
— Не одна, — ответила Софья. — Ты есть. Соня есть. Память есть.
Она постояла у могилы, бросила горсть земли. И пошла домой — по пыльной дороге, мимо чужих домов, мимо чужого неба.
Дома она села за стол, взяла дневник, который вела когда-то — в той жизни, на берегу залива. Открыла на первой странице, перечитала.
«Решила начать писать. Не знаю зачем. Может, чтобы память была».
— Память есть, — сказала она вслух. — А его нет.
Она закрыла дневник, положила в ящик. Достала вышивку — недоконченную, старую, с васильками. Воткнула иглу, сделала стежок. Потом ещё.
И тихо, незаметно для самой себя, заплакала.
Не о прошлом. Не о будущем. О том, что успела. И о том, что не успеет никогда.
Глава восемьдесят первая. Соня приезжает
Соня приехала на Рождество. Взмокшая, замёрзшая, с чемоданом и свёртками.
— Мама, — сказала она, обнимая Софью. — Я так боялась, что не успею.
— Успела, — ответила Софья. — Он тебя видел. В сердце.
Соня прошла в комнату Матвея — пустую, чистую. Постояла, положила на подушку маленький свёрток — деревянную куклу, которую он вырезал ей когда-то.
— Прощай, тя, — сказала она. — Спасибо.
Фёкла накрыла стол, Свечин принёс самогон. Сидели молча, ели, пили. Говорить не хотелось — всё было сказано.
Под утро Софья вышла на крыльцо. Мороз щипал щёки, звёзды висели низко, почти над головой. Где-то там, за горами, была другая жизнь — море, грот, брусчатка. Но здесь, в Сибири, была её жизнь. Настоящая. Прожитая.
— Спасибо тебе, Матвей, — сказала она в небо. — За всё.
Ветер подул, сдул снег с крыльца. Звезда упала, прочертив небо.
Софья Дмитриевна перекрестилась, вернулась в дом. Села к столу, взяла иглу, продолжила вышивать.
Красные маки на чёрном сукне.
Цвета крови и вечной ночи.
Цвета любви, которая не кончается даже после смерти.
Эпилог
Через много лет, когда Софьи Дмитриевны тоже не стало, Соня приехала на старую родину — туда, где был дом на окраине, где шумело море и плавали парусники.
Дом стоял пустой, крыша провалилась, шторы истлели. Только брусчатка из округлого морского камня сохранилась — сорок три шага от калитки до крыльца.
Соня разулась, пошла босиком, как когда-то крестная.
В гроте было холодно и сыро. Вода — по щиколотку. Она зашла по колено, постояла.
— Здравствуй, — сказала она. — Я пришла.
Эхо не ответило. Только чайка крикнула где-то над заливом.
Соня вышла, села на камень, смотрела на море. Парусник шёл к горизонту — белый, с красной полосой.
— Там, — сказала она. — Они там.
Она не знала — кто «они». Матвей? Софья? Фёкла? Свечин? Или те, кто не родился, но всегда был рядом.
Она просто смотрела на парусник, пока он не растаял.
Потом встала, отряхнула ноги и пошла прочь.
Босиком. По брусчатке. Как когда-то Софья.
Конец
Эта книга на ЛитРес
Подпишитесь чтобы не пропустить новые книги!
Аудио версия
Повести основанные на реальных событиях здесь на Дзен👇
Исторический очерк - роман
Премиум подписка👇