***
***
Маша росла. Годы бежали, как вода в весеннем ручье — быстро, неумолимо, оставляя за собой лишь воспоминания да едва заметные морщинки в уголках глаз у старших. Татьяна и Иван, глядя на дочь, не могли нарадоваться и в то же время тихо печалились, понимая: время идёт, и скоро птенец выпорхнет из родного гнезда. Так казалось им.
Но Маша никуда не спешила.
Из той худенькой, большеглазой девочки, что когда-то остановила обезумевшего быка и говорила с ветром, выросла невысокая, ладная, симпатичная девушка. Не писаная красавица, нет, такие бывают на лубочных картинках, с румяными щеками да тяжёлыми косами. Другая, неяркая, но какая-то своя.
Светлое лицо с мягкими, правильными чертами. Русые волосы, которые она чаще всего заплетала в толстую косу — не для красы, для удобства, чтобы не мешали в работе. Глаза — те самые, зелёные, глубокие, которые при ярком свете казались почти прозрачными, а в сумерках загорались таинственным, изумрудным огнём. Фигура ладная, крепкая — не от диет и упражнений, от работы на земле, от постоянного движения, от той простой, здоровой жизни, которую она вела с детства.
Молодые люди в деревне были, ухаживали за Машей. Было в ней что-то, что притягивало их, как магнитом.
Но у Маши был один кавалер: верный, неугомонный, с детства привязанный к ней, как пёс к хозяину. Это Петька, тот самый, который быку Гавриле Пушкина читал.
Этот Машин сосед по парте, веснушчатый, вихрастый, с вечно оттопыренными ушами, за что его дразнили «лопоухим», вырос в статного, широкоплечего парня, лицом чуть рябоватый от перенесённой в детстве оспы, но глаза живые, весёлые, с неизменным озорным блеском. Руки у него были большие, сильные, в мозолях от работы. Петька разбирался в любой технике, его уже в юные годы уважали старшие.
Они с Машей дружили с тех самых пор, как сели за одну парту в деревенской школе: Петька на два года старше, но в первый класс пошёл поздно, потому что родители не хотели отпускать, нужен был в хозяйстве. А потом, когда увидели, что парень тянется к грамоте, смягчились. Так и сидели они рядом: долговязый, неловкий Петька и маленькая, серьёзная Маша с зелёными глазами.
И с тех пор он был всегда рядом.
На переменах подходил, совал то пряник, то яблоко, то горсть лесных орехов, которые сам же в лесу и собирал. После школы провожал до самого дома, хотя ему было в другую сторону. Зимой тащил её портфель, летом нёс корзинку с грибами, помогал по хозяйству, когда Иван болел: и дров наколет, и воду принесёт, и крышу поправит, если прохудилась.
— Петька, ты бы хоть спросил сначала, — говорила Маша, глядя, как он ловко орудует топором. — Может, нам и не надо ничего.
— Надо, небось, сами не успеваете. А я чем могу, тем помогу. Ты, Маша, не стесняйся, говори, что надо.
Маша качала головой, вздыхала, но не прогоняла. Да и какой смысл прогонять? Всё равно вернётся, Петька был упрямым, как баран. Если что вбил себе в голову — не переубедишь.
А вбил он себе в голову, что Маша его судьба и с этим надо жить.
Односельчане, глядя на них, посмеивались:
— Петька, когда сватов засылать будешь? Или всё страдать будешь?
— Придёт время, зашлю, — отвечал Петька, краснея до корней волос.
Маша делала вид, что не слышит, но внутри у неё всё теплело. Петька был надёжным, добрым, работящим. И, главное, он принимал её такой, какая она есть: не задавал лишних вопросов, не пытался переделать, просто был рядом.
А в школе, когда Маша училась в выпускном классе, учителя всё чаще заговаривали с ней о будущем.
— Мария, — сказала как-то после уроков Анна Ивановна, пожилая учительница русского языка и литературы, которая помнила ещё гимназические времена. — Вы такая способная ученица. Сочинения пишете лучше всех в районе, математику щёлкаете, как орешки, и географию, и историю неплохо знаете. Вам бы учиться дальше, в институт поступить. На филолога, может, или на историка.
Маша опустила глаза:
— Анна Ивановна, я не знаю…
— Что тут знать? — учительница поправила съехавшие на нос очки. — У вас талант, Мария, настоящий. Нельзя его зарывать в землю. Думайте, до выпуска ещё есть время, а я поговорю с вашими родителями.
Следующим подступил директор школы, Михаил Степанович, мужчина суровый, но справедливый.
— Маша, я знаю про твой разговор с Анной Ивановной и присоединяюсь к её словам. Тебе нужно учиться дальше. В районе есть хорошие учителя, они подготовят тебя к поступлению. Я могу замолвить словечко, помочь с документами.
Маша стояла перед ним, прямая, спокойная, но в груди всё сжималось от этого разговора.
— Спасибо, Михаил Степанович, я подумаю.
— Думай, но такие способности, как у тебя – редкость, их надо развивать.
И дома разговоры заходили о том же.
Как-то вечером, когда все дела были переделаны, печь истоплена, скотина накормлена, Татьяна и Иван сидели за столом с Машей. За окном смеркалось, лампа горела ровно, отбрасывая мягкий свет на их лица.
Татьяна первой начала, осторожно, будто боялась спугнуть:
— Машуня, мы тут с отцом посоветовались, подумали, может, и вправду тебе учиться дальше? В город поедешь, в институт. Ты ж у нас умница, всё схватываешь на лету. Не век же тебе в деревне сидеть, на огороде горбатиться.
Иван кивнул, поддержал жену:
— Мать правду говорит, дочка, негоже такой голове пропадать. Вон, Петьке и здесь хорошо, а у тебя другие способности. Ты, может, профессором каким станешь или писателем. А мы с матерью будем гордиться.
Маша слушала их, переводила взгляд с отца на мать. В глазах у обоих было столько надежды, столько любви, столько желания ей добра, что сердце сжималось от боли и благодарности.
— Нет, никуда я из дома не поеду, не моё это.
Татьяна нахмурилась, хотела возразить, но Маша продолжала:
— Я тут нужна.
— Маша, — Иван поставил кружку на стол, наклонился вперёд. — Ты погляди на себя: умница, красивая, молодая, вся жизнь впереди. Неужели ты хочешь всю жизнь в деревне прожить Если ты из-за нас ехать не хочешь, то не надо переживать, ты же будешь в гости ездить. Мы с матерью уже пожили, нам и здесь хорошо. А тебе…
— А мне здесь хорошо, светло, папа, правда. Я не чувствую себя обделённой. У меня есть вы, есть Петька. Но, главное, я не могу и не хочу уезжать далеко от леса. Мне все эти институты не нужны.
Татьяна вздохнула, покачала головой, но в душе знала, что им ее не переубедить.
- Мама, папа, это не просто нежелание ехать, я действительно, не хочу жить вдали.