Утро после святочного вечера выдалось ясным. Клавдия проснулась, первым делом отправилась с ведрами к колодцу, рано, как всегда. Любила она это время, хоть летом, хоть зимой. Деревня просыпается, чистая, будто умытая.
Возле колодца уже бабы толпятся. После случая с учительницей, Клавдия вроде как присмирела. Напраслину старалась не наводить. Как не крути, побаивалась она все же слов участкового. А ну, как и вправду, за наветы да напраслину в тюрьму загребут.
- Здравствуй, Клавдия, - поздоровалась с ней Матрена, жена счетовода. - Сынок-то твой вчера кого провожал? Говорят, учительницу нашу. До самой калитки.
Клавдия замерла с ведром в руках. Внутри все оборвалось холодом, пустотой. И когда только люди все видят. Пришел-то позднехонько, Матрена, чай, десятый сон уж видела.
- Врешь, - ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. - Не было этого.
- Как же не было, - вступилась соседка Дарья. - Мой Степка видел. Сам видел. Стояли они у калитки, разговаривали. Он ее за руку держал. И она его. Не веришь, у Степки спроси.
Клавдия поставила ведро, выпрямилась. Лицо ее было белым, как снег. Она не стала разговаривать ни с кем, зачерпнула воды из колодца, в одно ведро налила, в другое. Подцепила их на коромысло и плавно покачивая, пошла к дому.
Бабы переглянулись, покачали головами. Стало всем понятно, что над деревней нависла буря. Клавдия не та баба, которая обиду простит. Достанется и девке, и сыну. Как же, против ее воли пошли.
Клавдия шла домой, и в голове у нее гудело.
- Значит, правда, - думала она. - Значит, училка. Та, которую я ненавижу. Та, которая меня при людях осадила. Та, на которую я письмо писала. Она. С моим сыном.
Она вошла в дом, села на лавку. Пашка еще спал, слышно было, как он посапывает за перегородкой. Клавдия смотрела на занавеску, за которой спал ее сын, ее единственный, ее любимый, ее надежда, и чувствовала, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое, неодолимое.
- Ну что ж, - сказала она вслух. - Посмотрим, кто кого. Я тебя, городская, не звала. Ты пришла сама. Теперь и уйдешь сама. А если нет, я помогу. Пожалеешь, что связалась с нами. С Зыковыми.
Она отошла от окна и принялась готовить завтрак. Руки ее двигались привычно, механически, но мысли работали быстро, лихорадочно. План, который созрел ночью, требовал исполнения. И она знала, с чего начать.
С разговора. С того самого разговора, которого Пашка так боялся. И в этом разговоре она сделает все, чтобы он сам отказался от Анны. Самостоятельно. С добровольным принуждением.
- Пашка! - крикнула она. - Вставай! Завтракать будем!
За занавеской заскрипела кровать. Пашка вышел взъерошенный, сонный.
- Садись, - скомандовала мать, ставя на стол миску с кашей. - Ешь. Поговорить надо.
Пашка сел, взял ложку, но есть не стал. Смотрел на мать, и в глазах его была тревога.
- О чем поговорить, мам?- спросил он тихо.
- О том, - сказала Клавдия, садясь напротив и глядя ему прямо в глаза, - о чем ты вчера не сказал. О ком. Я знаю, Паша. Мне уже сказали. Ты провожал училку.
Пашка положил ложку. Посмотрел на мать тяжелым, взрослым взглядом.
- И что?
- А то, - Клавдия сжала кулаки под столом, чтобы не закричать, - что она тебе не пара. Она чужая. Она городская. Она меня опозорила при всем честном народе. А ты с ней.
- Это ты ее опозорила, мама, - перебил Пашка, и в голосе его прозвучала такая твердость, какой Клавдия не слышала никогда. - Вы с бригадиром писали на нее письма. Вы травили ее. А она никому ничего плохого не сделала. Она детей учит. Она добрая. Она хорошая.
Клавдия смотрела на сына и не узнавала его. Это был не тот мальчик, которого она растила, которым командовала, которого держала в ежовых рукавицах. Это был мужчина. Чужой, самостоятельный, который смотрел на нее без страха.
- Ты меня с ней сравниваешь? - спросила она глухо.- Ты свою мать с этой девкой.
- Не надо, мам, - попросил Пашка, поднимаясь. - Не надо плохих слов. Я тебя люблю. Но я ее тоже люблю. И ты мне не запретишь.
Он взял шапку и вышел, хлопнув дверью. Клавдия осталась одна. Сидела за столом, смотрела на остывшую кашу, и не могла понять, что произошло? Как он посмел? Как он смог?
А потом злость прошла. Осталась пустота. И в этой пустоте, как в темном колодце, зарождалось что-то новое, не план даже, а отчаяние. Она поняла, что сын не отступит. После того, как сказал “Я ее люблю”. Значит, надо менять тактику. Не давить, а подтачивать. Не ломать, а гнуть. Медленно, терпеливо, день за днем.
- Я тебя переживу, городская, - подумала она, глядя в окно. - Я тебя пересижу. Ты здесь чужая. Ты уедешь. А я останусь. И он останется со мной.
Клавдия и сама не понимала, чего она хочет добиться. Пашка, ее маленький послушный сынок вырос. Природа берет свое. Но она никак не могла смириться с тем, что какая-то девчонка будет для него дороже, чем мать. Мысли в голове путались. Она спорила сама с собой, но твердила только, что не отдаст его никому. Что будет с Пашкой потом, ее не волновало. Главное, что он останется с ней, пусть несчастный, с разбитым сердцем. Вот тогда она сможет утешать его, как бывало в детстве. Вспоминала, как дула на его разбитые коленки и боль утихала. Клавдия надеялась, что так же сможет унять боль в его сердце
Она встала, убрала со стола, вымыла посуду. Руки ее не дрожали, они были тверды, как сталь. И в этой твердости было обещание. Обещание войны. Негромкой, тихой, но беспощадной.
Войны, в которой победит только один.
Анна проснулась рано, не от холода, не от того, что Шура гремела ухватами на кухне, а от того, что внутри у нее пело. Прямо пело, как жаворонок в поле, хотя за окном была глубокая зима.
Она лежала, смотрела в потолок и улыбалась. Вчерашнее кружилось перед глазами, Пашка, его глаза, его рука на ее талии, его слов.. И то, что он сегодня придет в школу. И то, что она сказала “приходи”. Вечером.
- Баба Шура! - позвала она, вскакивая с кровати.- Ты уже встала?
Шура возилась у печи, ставила самовар. Увидела Анну, сияющую, растрепанную, в ночной рубашке и усмехнулась.
- Чего это ты, касатка, как ошпаренная? - спросила она, вытирая руки о фартук. - Случилось чего?
- Случилось, - Анна подбежала к ней, обняла, - баба Шура, я, кажется, влюбилась.
Шура помолчала, потом покачала головой.
- В Пашку Зыкова, что ли? - спросила она, и в голосе ее не было удивления..
- А ты откуда знаешь? - Анна отстранилась, глядя на старушку.
Шура даже засмеялась, как смеются взрослые над неразумным дитем. Она поставила самовар, глянула на Анну. Ответила, что лицо ее, как книга, которую можно читать. А уж если пожить, сколько она прожила, так и совсем все будет понятно. Но не удержалась, предостерегла свою жиличку, чтоб аккуратнее с Клавдией была. Уж больно баба-то занозистая.
- Я знаю, - Анна опустилась на лавку рядом с Шурой. - Я всего боюсь. И ее боюсь, и сплетен боюсь, и того, что он может не выдержать. Но когда он рядом, мне ничего не страшно. Совсем ничего.
- Это оно и есть, - заключила Шура. - Любовь. Она всегда так, страшно и радостно одновременно. Ты держись, касатка. А я помогу, чем смогу.
Они обнялись, и Анна почувствовала, как тепло разливается по ее телу, не только от печки, которая дышала жаром, но и от этой тихой, молчаливой поддержки. Шура была ей почти как мать, добрая, заботливая, готовая всегда помочь. Роднее Шуры и не было у Анны никого больше. Разве что теперь вот Пашка появился. Но тут все еще так сложно
В школе Анну встретили вопросительными взглядами. Марья Васильевна, старая учительница,, посмотрела на нее поверх очков и сказала:
- Что-то вы сегодня, Анна Дмитриевна, особенно хороши. И глаза блестят. Не иначе как жених появился.
- Что вы, Марья Васильевна, - смутилась Анна. - Какой жених.
- А такой, - усмехнулась Марья Васильевна. - Я сорок лет в школе, я за версту чую, когда у девушки любовь. Вы не краснейте, дело молодое. Только смотрите, выбирайте с умом. Не всякий парень нашей сестре подходит.
Анна хотела что-то ответить, но прозвенел звонок на урок и разговор о женихах прервался. Но весь день Анна чувствовала на себе взгляды учителей, даже сторожихи тети Маши, которая мыла полы в коридоре. Все видели, все замечали. Анне было и радостно, и неловко одновременно.
- Неужели так заметно? - думала она, поправляя прическу перед маленьким зеркалом в учительской. - Неужели у меня на лбу написано?
Написано не написано, но когда после уроков она вышла на крыльцо, сердце ее забилось так, что стало трудно дышать. Пашка стоял у забора в своем стареньком полушубке, в шапке-ушанке, с лицом раскрасневшимся от мороза. Увидел Анну, улыбнулся и ей показалось, что на улице вдруг стало светлее.
Он поздоровался, потом молча забрал тяжелую сумку с учебниками, две пачки тетрадей под мышку.
Они пошли по деревне медленно, не спеша, будто боялись, что если пойдут быстрее, что-то важное останется позади. Солнце уже клонилось к закату, и снег под его лучами стал розовым, почти сказочным. Пашка шел рядом, чуть впереди, нес сумку, оберегая Анну от тяжести, и она чувствовала себя маленькой и защищенной, впервые за долгое время.