Солнце садилось за крыши, и длинные тени легли поперёк двора. Я сидел на лавочке, допивал остывший чай, смотрел, как воробьи купаются в луже после утреннего дождя. Где-то за домами прошёл трамвай, звякнул и затих.
Подошёл Айболит. Сел рядом. Молчит. Это на него не похоже — обычно он первый разговор начинает. А тут сидит, постукивает пальцами по колену, вдаль смотрит.
— Ты чего сегодня не в себе? — спросил я.
— Да так, — вздохнул он. — Думаю вот. Вчера пациентка приходила. Женщина 68 лет, умная, образованная. Жалуется на сердце. Давление скачет, тахикардия, одышка. Я ей прописал лекарства, анализы. А она вдруг плакать начала. Говорит: «Михаил Семёнович, я не таблетками лечить хочу. Я жить хочу. Понимаете?»
— И что ты ей сказал?
— А что скажешь? Посмотрел на неё и говорю: «Идите, Галина Петровна, на танцы. Или в парк. Или просто улыбнитесь кому-нибудь на улице». Она удивилась: «А таблетки?». «Таблетки, — говорю, — я выпишу. Но они без души — как цемент без песка. Рассыплются».
Помолчали. Где-то на верхнем этаже хлопнула дверь, залаяла собака.
— Знаешь, Николаич, — продолжил Айболит. — Сердца, они как дома. Одни заколочены наглухо, другие на ремонте, третьи — того гляди рухнут. И я всегда считал, что после шестидесяти сердце нужно только для того, чтобы кровь гонять. Чтобы ноги не отекали. А оказывается, нет.
— Это ты к чему?
— А к тому, что наш Петрович на днях мне признался. Влюбился, говорит. Я чуть чаем не поперхнулся.
Я усмехнулся:
— Петрович? Наш сухарь, который считает, что цветы — это «нерациональное использование ресурсов»?
— Он самый. В новую жилицу из третьего подъезда. Галиной её зовут. Неделю назад приехала. И Петрович наш, старый технарь, вдруг начал гаражи чистить, полки новые вешать. Я зашёл, спрашиваю: «Ты чего это, Петрович, генеральную уборку устроил?». А он покраснел, отвёл глаза и говорит: «А может, у меня ремонт, доктор?».
Вечером мы собрались в гараже. Петрович сидел на ящике, крутил в руках какую-то шестерёнку, но не работал — просто держал. Я разлил чай по кружкам.
— Ну, — сказал я, — рассказывай, герой-любовник.
— Не любовник я, — буркнул Петрович. — Я... растерянный. Всю жизнь с одной женщиной прожил. Царство ей небесное. А тут... как отбойный молоток в груди. Стучит, и всё. Я думал, это давление.
— А оказалось?
— А оказалось, — вздохнул он, — что сердце — не бетон. Не схватывается навечно. Его можно... разморозить, что ли.
Айболит одобрительно кивнул:
— Вот, Петрович, ты сам главный вывод и сформулировал. Любовь в нашем возрасте — это не пожар, как в юности. Это работа камина. Сначала его растопить надо. Лучинками — улыбками. Щепочками — комплиментами. А потом он будет давать ровное, долгое тепло.
— Красиво говоришь, доктор, — сказал Петрович. — А на деле как? Я подойти к ней боюсь. Стою как столб.
— А ты не бойся, — сказал я. — Ты ж строитель. Начинай с малого. Не стену сразу возводить, а фундамент заложить. Скажи: «Галина, доброе утро». Помоги сумку донести. Просто рядом посиди на лавочке. Не надо сразу с признаниями.
Петрович молчал, вертел шестерёнку.
Вспомнил я тут нашу Лидию Петровну. К ней недавно приехал племянник, а с ним — его тесть, Степан Игнатьевич, бывший геолог. Мужик с седой бородой и ясными глазами.
И что вы думаете? Наша Лидия Петровна, которая способна взглядом остановить хулигана и вогнать в краску самого участкового, вдруг засуетилась, забегала. Стала печь не свои фирменные сырники, а какие-то пряники с имбирем. Мы с Айболитом наблюдали эту метаморфозу с балкона, чай пили.
— Смотри, — говорю, — Лидуся наша на разведку полезла.
А через неделю вижу их в сквере. Лидия Петровна и Степан. Она вся красная, показывает ему на дом, что-то живо рассказывает. Он слушает, улыбается, глаза добрые.
Подхожу поздороваться. Лидия Петровна смутилась:
— Володя, это Степан... мой... друг.
И голос у неё стал не скрипучий, а какой-то бархатный.
Рассказал я эту историю Петровичу. Он хмыкнул, но по-доброму.
— Выходит, — сказал, — даже наш цербер может... оттаять?
— Может, — сказал Айболит. — Потому что мы не пенсионеры. Мы люди. И сердце у нас не казённое. Оно хочет тепла, даже если вокруг седина и внуки.
Петрович встал, отряхнул колени.
— Ладно, — сказал. — Пойду я. Завтра с утра на лавочку выйду. Может, и правда... помогу сумку донести.
И пошёл, чуть сутулясь, но как-то по-молодому легко.
Мы с Айболитом остались сидеть. За стенкой гаража кто-то включил радио, голос диктора пробивался сквозь вечернюю тишину.
— Знаешь, Николаич, — сказал Айболит, — а ведь главная наша болезнь — не давление и не суставы. А одиночество. И таблетками это не лечится. Только теплом. Человеческим.
— Это ты к чему, доктор?
— А к тому, что следующий разговор у нас будет не про чувства. А про детей. Потому что с ними диалог — как ремонт в хрущёвке без проекта. И что оттуда вылезет — неизвестно.
P.S. Если что-то не понятно читайте вводную часть: Книга: «64. Горизонт не закрыт»... и главу 1 книги... и главу 2 книги...