Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 125
Вечернее чаепитие закончилось в очень благожелательном духе – все улыбались, благодарили хозяев за гостеприимство, и даже обычно сдержанные туареги позволили себе несколько тёплых слов в адрес гостей. На прощание Такама преподнесла Лере что-то, плотно укутанное в синюю ткань – свёрток был небольшим, но чувствовалось, что внутри лежит нечто тяжёлое и значимое.
Понимая, что Хадиджа переводчик, она обратилась к ней с какой-то короткой речью на гортанном языке, все время держа Леру за руки, крепко и тепло, и не давая ей развернуть подарок прямо здесь, на пороге дома.
Гостья увидела, как окаменело лицо Хадиджи – глаза её расширились, губы сжались, и она на мгновение замерла, словно услышала нечто, что заставило её сердце биться быстрее. Потом переводчица повернулась к Лере и сказала очень коротко, почти шёпотом: «Посмотришь дома, одна». Голос её был ровным, но в нём чувствовалось нечто вроде приказа – Лера никогда не слышала от неё такого тона.
Потом традиционные поклоны, пожелания здоровья всем пришедшим и живущим в этом доме и их родственникам – всё как обычно, но с какой-то новой, непривычной торжественностью. В школу, ставшую их временным домом, они возвращались в сопровождении двух молодых туарегов – высоких, молчаливых, с платками, закрывающими лица. Они не суетились, просто шли немного сзади, но их присутствие ощущалось почти физически, словно они охраняли нечто драгоценное.
Уже немного позже, когда улеглись эмоции и шум голосов сменился тихим дыханием усталых людей, Лера отыскала взглядом Хадиджу. Та сидела в углу на своём месте, не сводила с неё глаз, но и не подходила – просто смотрела пристально, изучающе, будто видела впервые. Заметив вопросительный и ничего не понимающий взгляд Леры, она поднялась, бесшумно пересекла комнату и села рядом, близко, почти касаясь плечом.
– Лера, это не просто подарок. Это очень важный подарок. Не все туареги преподносят его даже своим, самым близким и даже тем, кого любят больше жизни.
– Хадиджа, ты меня пугаешь, – тихо сказала Лера и оглядела Рафаэля, Надю и ребят. Все как-то странно смотрели на неё – не отрываясь, с каким-то новым выражением, которого она раньше не замечала. Креспо, стоявший неподалёку и до этого молча перебирающий какие-то бумаги, спросил Хадиджу:
– Такама сказала «посмотришь дома, одна». Что значит «дома»? А здесь можно?
– Можно, но не при всех. То есть пока сама Лера не решит. Это её подарок, и только ей решать, кто может находиться рядом в этот момент.
Девушка обескураженно посмотрела на переводчицу, потом перевела взгляд на свёрток, который всё ещё держала в руках:
– Да мы все вместе – один хлеб, одна вода, и прививки эти, тоже делаем вместе. Мне нечего скрывать от своих. Не понимаю, почему должна прятаться.
Хадиджа помолчала – долго, тяжело, словно взвешивая каждое слово, – а потом сказала два слова, произнесённые с таким почтением, что по спине Леры пробежал холодок:
– Это тенехельд.
– Ну хотя бы посмотреть можно? – спросила Лера уже почти шёпотом.
– Можно, теперь ты его хозяйка. Он твой – и никто на свете не может забрать у тебя это право.
Девушка осторожно развернула синюю ткань, которая скользила мягко, как вода. Пальцы чуть дрожали от волнения. Когда раскрыла, ахнула. Предмет формой напоминал крест. Он оказался тёмным, старым, с выщербленными краями, но каждая линия на нём была прорезана с удивительной точностью. Очень тихо, почти не разжимая губ, спросила Хадиджу:
– Что это за чудо такое?
– Это туарегский, или агадесский крест. Это не просто украшение, а очень мощный амулет. Старше, чем многие семьи здесь. Старше, чем память живых, – Хадиджа тихо говорила, не смотрела на этот крест и не пыталась взять его в руки. Она держала ладони на коленях, неподвижно, словно боялась прикоснуться к чужой судьбе.
– Если ты примешь этот подарок, он будет тебя защищать до конца. И любой туарег, в любой стране мира бросит всё, ради того, чтобы оказать тебе услугу. Это величайшая честь: оказать услугу носителю тенехельда. Это родовой знак, – она замолчала.
Сказанного хватило всем. Девушки-африканки, Зизи и Жаклин, смотрели на Леру с каким-то благоговением – рты приоткрыты, глаза округлены. Богиня с русыми волосами, голубыми глазами, белой кожей и хозяйка величайшего символа туарегов. Здесь, в центре Африки, среди песков и древних легенд.
Надя, помолчав несколько долгих секунд, сказала твёрдо и тихо:
– Лера, это очень серьезно, на самом деле. Туареги дали тебе мощнейшую силу для любых переговоров здесь. Ты даже не представляешь, какой ключ тебе вручили.
Она сделала паузу.
– Так, ладно, давайте успокаиваться и отдыхать. Завтра рутина, – она ещё раз посмотрела на обескураженную Леру, на её бледное лицо и руки, всё ещё сжимающие крест. – Завтра нам рано вставать, и сил понадобится много.
– Скажи, а мне куда положить этот крест? Его где хранить можно? – Лера обернулась к Хадидже, в голосе её слышалась растерянность, почти детская беспомощность. – Мне носить его надо, или что делать? Куда-то спрятать?
– Можешь носить. Тогда привыкай, что они на тебя совсем иначе смотреть будут. Не как на гостью, а как на посвящённую. Я бы спрятала или носила бы с собой, но не на виду. Чтобы взгляды не привлекать лишний раз.
Лера как-то беззащитно посмотрела на Рафаэля, ища у него опоры:
– Что делать?
– Лера, он не очень большой. Просто спрячь пока, – Креспо ответил спокойно, но в глазах его тоже читалось напряжение. – Полежит пока в рюкзаке, в отдельном кармане. Никто не узнает.
Хадиджа добавила, и голос её прозвучал, как предупреждение:
– Ты можешь даже открыто положить его. Никто не имеет права взять. Тот, кто попробует сделать это, получит весь гнев туарегов. Он твой, и в памяти народа Идриса – только твой. Если туареги увидят его в чужих руках… – переводчица не стала говорить больше ничего, только покачала головой и отвела взгляд, но у Рафаэля как-то появилось неприятное ощущение того, что эта фраза ничего хорошего похитителю креста не обещает.
Потом, при свете одинокой лампочки, когда все уже укладывались спать, Креспо чувствовал, как Лера беспокойно крутится на раскладушке – то вздохнёт, то перевернётся, то снова замрёт, прижимая к груди свёрток с синей тканью.
– Милая, положи под подушку и спи, – тихо сказал он в темноту, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее и мягче. – А то не выспишься. Завтра подъем в 6.00. Спи, – он протянул руку, стал очень нежно перебирать ее волосы, чувствуя, как постепенно уходит напряжение из тонких плеч. – Спи, солнышко.
«Да уж, вот это досталось моей Лере, – подумал он. – Но какие всё-таки хитрые эти туареги! Подарок вроде бы недорогой, – не усыпанный бриллиантами крест, например, или какое-либо другое украшение. Чистый символ и при этом налагает на мою невесту так много. Сможет ли она вынести? Принятие этого подарка, по сути, означает обещание выполнить все, что она говорила в доме у Факиха. Да, не просто ей будет».
***
Утро было, как и все до этого. Где-то в 4.15, как по часам, пришли двое мужчин – бесшумные, привычные к раннему подъёму, словно сама пустыня воспитала в них эту дисциплину. Половина козленка, травы, много молока – целые фляги, ещё тёплые, с тонкой пенкой на поверхности. Сонные девушки, зевая и потирая глаза, пошли на улицу готовить завтрак, шлёпая босыми ногами по прохладному полу.
Бонапарт запустил генератор – тот затарахтел негромко, привычно, словно старый пёс, которого разбудили ни свет ни заря. Впрочем, жаловаться было грех: агрегат с хорошим глушителем, почти не слышно, так, ворчит что-то себе под нос, жалуется на жизнь. Рафаэль проснулся было от этих всех шорохов, огляделся, щурясь в полумраке. Заметил, что Надя завернулась в одеяло с головой – только макушка торчит.
Хадиджа уже проснулась и сидит на раскладушке, прямая, как струна, сложив руки на коленях, и отчаянно зевает. Бонапарт уже вернулся и опять спит, мерно посапывая, даже во сне сохраняя какую-то военную подтянутость. Лера тоже закуталась в одеяло – и как всегда, из-под одеяла торчали ее ступни, маленькие, аккуратные, с розовыми пяточками.
«Если я никому не нужен, можно подремать еще хоть часик», – подумал Креспо, откидываясь на подушку. Но сон не шел – мысли лезли в голову одна за другой, липкие и тревожные. Он вспомнил недоуменное лицо невесты, когда она узнала, что ей подарила супруга факиха Идриса Такама – растерянность, смешанную с благоговением, и то, как дрожали её пальцы, разворачивая синюю ткань.
А ведь это действительно очень серьезный аргумент для переговоров с местными, и Такама знала, что именно отдавала белой женщине. Значит, они что-то в ней увидели? Что-то, чего не замечают другие? Рафаэль поежился – не от холода, а от внезапного осознания того, насколько хрупка и одновременно важна была эта нить, связавшая Леру с туарегами.
Вспомнил свои ночные мысли. Да, это очень все серьезно. Спать не хотелось совершенно – тело требовало движения, а голова – ясности. Поеживаясь от утренней прохлады, которая тянулась из дверных проёмов, закрытых только брезентовыми накидками, Рафаэль умылся, привел себя в порядок – ополоснул лицо ледяной водой из канистры, пригладил непослушные жёсткие волосы. Сколько раз он хотел постричься под ноль! И, всякий раз, глядя в зеркало, отказывался от этой затеи. Не пристало испанцу выглядеть, как беглый зэк.
Лера еще спала, свернувшись калачиком, подложив ладонь под щёку. «Как ребенок», – подумал Креспо, выходя из помещения, стараясь ступать как можно тише. А там уже творилось волшебство, и запахи от него вызывали жуткий аппетит, урчание в животе, которое невозможно было скрыть.
Запах парного мяса, трав, которые девушки бросали в котелок, медленно расходился по двору, смешиваясь с утренней свежестью и пылью. «Скоро все проснутся – при таких ароматах спать совершенно невозможно», – подумал испанец, вдыхая полной грудью этот пряный, дурманящий воздух. И это Надя еще кое-что варить не начала!
А вот и она... в дверном проеме появилась эпидемиолог, обхватив себя руками за плечи –только что встала, – сонно осмотрела двор, щурясь от утреннего солнца.
– Это вы молодцы, завтрак надумали... – она зевнула, прикрыв рот ладонью, и добавила, уже более бодрым голосом: – Надо кофе сварить.
Ну, теперь точно все проснутся. Спать при запахе кофе... ну просто нереально. И возможно, именно эта общая страсть к напитку послужила дополнительной причиной дружбы Нади и Леры – той особенной, проверенной временем и дорогами, не требующей лишних слов.
Потихоньку выползли все. Даже Бонапарт, который никогда не отказывался прикорнуть при любой причине – хоть на камнях, хоть на голой земле. Когда запах кофе ненавязчиво заполнил все вокруг – проник в каждую комнату, в каждый уголок бывшей школы, – последней вышла Лера. Заспанная, с лёгким румянцем на щеках, с крестом, который она, видимо, так и не решилась оставить под подушкой – он лежал в кармане её куртки, немного оттягивая ткань.
Увидев ее, Надя молча, без единого слова, отдала свою любимую эмалированную кружку – немного облезлую, с отколотым краем, но единственную, из которой Лера всегда пила. Первый глоток – и жизнь сразу видится с более жизнерадостной позиции. Девушка прикрыла глаза, сделала ещё глоток, и на губах её появилась лёгкая, благодарная улыбка.
Время 06:15. Мясо в травах источает волшебный аромат и как магнит притягивает всех к себе – даже Хадиджа, всегда сдержанная и невозмутимая, потянула носом воздух и одобрительно кивнула Зизи и Жаклин, подойдя к ним. Они о чём-то заговорили на своём языке.
Когда мясо было готово, Лера осторожно попробовала маленький кусочек и тихо сказала Рафаэлю, наклоняясь к нему поближе:
– Ты знаешь, я такой вкуснятины нигде не пробовала. Такой аромат, с ума сойти можно!
Африканские помощницы скромно улыбались, потупив глаза, но было видно, как им приятно. Это была их работа, это именно они так умели вкусно готовить – секреты, переданные матерями и бабушками, щепотки трав, о которых никто больше не знал. Рафаэль посмотрел на них и показал большой палец вверх – международный знак одобрения, понятный без перевода.
Вкусно было очень – мясо таяло во рту, травы отдавали пряной сладостью, и даже хлеб, простые пресные лепёшки, стоило их окунуть в мясной соус, становились небесным лакомством. Уже с кружкой чая – крепкого, сладкого, почти приторного, – Рафаэль задал вопрос, который интересовал всех, висевший в воздухе с самого утра:
– Надя, как ты думаешь, на сколько у нас здесь осталось работы?
– Всё покажет сегодняшний вечер, – эпидемиолог отхлебнула из своей кружки, помолчала, собираясь с мыслями. – У местных много времени уходит на молитвы, но тут ничего не поделаешь. Это их время, их вера, мы не лезем. Но думаю, сегодня мы вечером всё увидим. Тиметрин – это поселок. Не Тессалит, и мы там уложились за пять дней. Сегодня здесь четвертый день работы. Давайте заканчивать чай, расставляем столы, раскладываем медикаменты, шприцы. Готовимся.
– Хадиджа, посматривай на вход, – добавила она коротко, и переводчица кивнула, понимая без лишних слов.
Все остальные облачались в белые халаты, шапочки – обычная утренняя процедура, отточенная до автоматизма. Особенно уморительно смотрелась Зизи. Одевшись в белое, она тут же начала прихорашиваться и крутиться с зеркалом в руках – то поправит волосы, то пригладит халат, то снова посмотрит на себя, довольно улыбаясь. Лера достала фотокамеру.
– Надя, можно?
– Конечно можно, у нас еще 15 минут.
Лера стала снимать членов бригады. Врачей – серьёзных, сосредоточенных, девушек, которые хихикали и отворачивались, Хадиджу – та лишь подняла бровь, но не возражала, – и сурового Бонапарта, после завтрака натянувшего на себя образ сурового воина. Зизи и здесь сделала все возможное, чтобы выглядеть по максимуму – встала в самую выгодную позу, расправила плечи, улыбнулась во весь рот.
«Красота, она и в Африке красота. Тем более в Африке, где каждый луч солнца добавляет коже золотистого оттенка, а улыбка становится главным украшением», – подумал Креспо.
Потом участники короткой фотосессии окружили Леру и смотрели, что получилось: теснились, заглядывали через плечо, тыкали пальцами в экран. Зизи хихикала и хлопала себя по бедрам от радости, увидев собственное отражение, застывшее в объективе.
– Так, все по местам, уже идут... – негромко сказала Надя, прислушиваясь к шороху за воротами. И началась работа – та самая, ради которой они проделали столько километров по пустыне.