Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 126
Следующей пришла высокая, под метр восемьдесят, красавица с правильными, почти европейскими чертами лица и темно-серыми глазами, с интересом оглядывающими всех вокруг. «Ей лет двадцать пять или чуть больше», – подумал Креспо, тайком любуясь незнакомкой. На ней было длинное, до земли платье белого цвета, синяя косынка, просто накинутая на голову и прижатая к голове чем-то вроде цепочки с украшениями. Каждое движение африканки отзывалось тихим, едва уловимым звоном, будто она несла в себе древнюю, неторопливую музыку пустыни.
С собой она привела троих мальчиков. Самого маленького принесла на руках. Среднему было около двух лет, третьему примерно пять-шесть. Молчаливые, суровые, будущие воины. Они не хныкали, не тянули руки к чужим предметам. Только смотрели. Все, как всегда: разрешающий кивок матери, короткий взгляд сверху вниз, потом укол в предплечье.
Креспо заметил, что почему-то дети всегда первыми шли к Наде. Видимо, культ женщины с самого рождения для них был очень важным элементом жизни. Они впитывали это с материнским молоком: сначала мать – глава семьи, потом старейшины, потом – всё остальное. Никто из мальчишек не плакал. Только хмурились, иногда закусывали губу, но не издавали ни звука.
Пока было прохладно – солнце ещё не поднялось в зенит и тени были длинными и цепкими – мамы с детьми шли очень плотно, почти прижимаясь друг к другу. Хадиджа, входя с очередной мамой и её ребятишками, сказала Наде:
– Там небольшая очередь. Человек пять, не больше. Но они все с маленькими. Придётся повозиться.
Шитова кивнула, не поднимая головы. Рафаэль обратил внимание на то, что женщины, заходившие с детьми, одеты не так. Если раньше они были все в белом платье и накидке из синей ткани – строго, чисто, почти торжественно, – то сейчас стали заходить африканки в платьях светло-коричневого, больше телесного цвета. И с гораздо меньшим числом украшений. Одно-два мониста, и то по большей части из медных монет, а не серебра, как обычно. Он не хотел спрашивать ничего у Хадиджи сейчас – будет время во время обеда. Да и дети у этих женщин были немного другие. Они как-то испуганно смотрели на Надю и Леру, жались к материнским юбкам, а самый маленький и вовсе спрятал лицо у неё на груди. Никакой воинской выправки – одна настороженность.
Всё остальное шло, как по нотам. Надя уже несколько раз делала круговые движения плечами – привычный жест, когда затекает спина от долгого наклона. Очень устаёшь при позиции постоянно вытянутых рук. Да и сам Рафаэль почувствовал, что плечи начинают ныть. Сначала просто тяжесть, потом – глухая, ноющая боль под лопатками. А люди всё шли. Иногда с остановками, иногда быстрее, но людской поток не прекращался.
Мысли крутились как-то замедленно, словно в утренней дымке. А ведь будет второй круг. Сейчас – полиомиелит, потом – малярия. И никак эти вакцины совмещать нельзя. Лера права: чтобы всё было нормально, здесь должны быть местные кадры. Вон, в Тессалите, как было всё здорово. Там было пять столов, а не два, потому что местные жители имеют медицинское образование и могут делать уколы. Всё верно: заработали шахты, появилась работа. А здесь только знахари и вера в амулеты. А ещё странный, тягучий страх перед иглой, который передаётся от матери к ребёнку быстрее любой инфекции.
«Наверное, если бы местные лекари тыкали в людей иголками, к ним бы никто не стал обращаться. Мол, если не можешь травами, молитвами и заклинаниями вылечить, то какой из тебя знахарь?» – подумал Креспо, продолжая работать и ощущая себя медицинским роботом: улыбка ребёнку, ватка, укол в предплечье, опять улыбка. «Сколько же мы с Надей уже сделали уколов? – подумал испанец. – Я дома за всю жизнь столько не поставлю. Ни за десять лет работы в обычной поликлинике. А здесь – день, второй, третий. Рука уже сама тянется к шприцу, не глядя».
Лера заметила, что Рафаэль стал часто опускать руки. Подошла и неспешными движениями помассировала ему плечи и шею.
– Спасибо, дорогая моя санитарка! – выдохнул он. – Так и правда намного легче.
Невеста улыбнулась, ничего не сказала, только зажмурилась в одобрительной эмоции. Мол, держись, друг мой ситный. «Как хорошо, что она у меня есть, – подумал Рафаэль. – Без неё бы я уже давно развалился. И прежде всего морально».
Хадиджа вернулась ещё с одной мамой, у которой были двое детей, совсем маленькие – один на руках, второй держался за подол. Переводчица сказала Наде:
– Там больше никого. Последние. Я прошла до самого конца улицы, на всякий случай посмотреть, может быть, кто-то в тени скрылся. Но нет, пусто.
Рафаэль посмотрел на часы: 12:06. Странно, до послеобеденной молитвы ещё почти час. Обычно в это время народ только начинает подтягиваться, пользуясь свободными минутами. А здесь – тишина. Он быстро сделал уколы, улыбаясь даже не испуганным, больше ошеломлённым детям, которые, возможно, впервые видели белого человека. Один мальчик, года три, так и замер с открытым ртом, глядя на Рафаэля снизу вверх, как на диковинную птицу.
– Всё, до обеда – всё, – объявил военврач и стал снимать перчатки, потом маску. Потянулся, хрустнув суставами. – Пока не забыл. Хадиджа, а почему эти женщины одеты по-другому? Это не туареги?
Хадиджа ответила спокойно, даже буднично:
– Это туареги, только кочевые. Те, с которыми мы работали раньше – это оседлые. Они живут в домах, дети ходят в школу, там, где есть такая возможность. А эти – с верблюдами, с песком. У них даже украшения другие. Медь вместо серебра. И платье такое, чтобы пыль не видно было. Стирать ведь негде.
Для Рафаэля это было просто интересно, но Лера очень увлеклась новой темой и буквально прилипла к Хадидже с вопросами:
– А как они детей называют? А где они сейчас стоят? А далеко отсюда? – посыпалось одно за другим.
Креспо посмотрел поочерёдно на членов команды. Зизи и Жаклин явно подустали. Первая всегда была, как заводная: искра, смех, быстрые движения. Сейчас она чуть-чуть улыбается, если на неё смотрят, но в паузах лицо становится пустым, глаза – остановившимися. Правильно, последние две недели были не просто работой. Тут и поездка в Тессалит, и долгие дни однотонной работы, и полёт на вертолёте с вынужденной посадкой, бой, потом поток раненых на базе. И они работали, молча тянули. А сейчас просто устали. Надя вон тоже сидит без прежней энергии, на автомате.
Хадиджа, помолчав, глядя куда-то в сторону выхода, сказала негромко:
– Надя, мне кажется, сегодня уже не придут.
– Сегодняшний вечер покажет. Давайте поедим и немного отдохнём, что-то я устала.
Она говорила спокойно, но в голосе чувствовалась та особая тяжесть, которая бывает только после долгих часов однообразной, но требующей полной отдачи работы. Бонапарт с Креспо поставили столы – обычные раскладные, с видавшими разные поверхности алюминиевыми ножками, которые вечно норовили сложиться в самый неподходящий момент, – начали открывать коробки с сухпайками. Честно говоря, этот рацион порядком надоел. Так хотелось борща… Настоящего, густого, с ложкой сметаны, крупными кусками мяса и ломтем чёрного хлеба. Рафаэль поймал себя на мысли, что сейчас отдал бы половину своего дневного пайка за тарелку горячего варева. Надя, словно прочитав его мысли, добавила:
– Если так пойдёт, то через два дня мы попробуем борща, так и быть. Лично схожу к нашему повару и уговорю приготовить.
Рафаэль посмотрел на нее с благодарностью. Лера сидела рядом, молча. Неподвижно, как иногда умеют сидеть только очень уставшие люди – когда каждая мышца требует покоя, но мозг ещё работает, перебирая мелочи прошедшего дня.
– Милая, ты сильно устала? – спросил Рафаэль, хотя ответ был очевиден.
– Да есть немного. Ужасно хочется под душ, – Лера даже не повернула голову, только чуть прикрыла глаза. – Когда вернемся на базу, я буду торчать там целый час. Пусть даже во всей округе вода закончится.
– Лера, через два дня будет тебе душ. Целых пятьдесят литров, – он говорил бодрее, чем чувствовал себя на самом деле.
– Вернусь в Питер, поеду к папе в коттедж и заберусь в бассейн. Буду плавать, пока не надоест, – в её голосе появилась едва заметная мечтательная нотка. – Пусть хоть три часа.
Рафаэль чмокнул её в висок. Потом шепнул в ухо, почти касаясь губами:
– Тебе будет легче, если ты узнаешь, что почти все, кто здесь живёт, не знают, что такое ванна с водой и пеной. Представляешь, они столько воды в глаза не видели. А если им показать бассейн с пресной водой, то они решат, что это для питья и выставят охрану, чтобы никто ничего не забирал оттуда без их ведома. А уж если заметят, что кто-то туда прыгнул, боюсь представить, что сделают.
– Да уж… – протянула Лера с улыбкой, и в этом коротком слове поместилось всё: и усталость, и лёгкая горечь, и странная, неудобная благодарность за то, что ей, в отличие от этих женщин, есть куда возвращаться.
Ну, пока пришлось жевать продукты из стандартного армейский сухпайка, который на поверку всегда оказывался вполне съедобным, но отнюдь не деликатесным. Потом они долго сидели молча, прислонясь к прохладным стенам дома. Говорить не хотелось. Было тихо, и внутрь лишь изредка доносились звуки улицы – крик осла или верблюда, женские голоса где-то за углом, шелест несущего песок ветра.
Креспо посмотрел на часы, уже не в первый раз. Стрелка ползла медленно, словно издеваясь. Скоро будет 14:00 – окончание послеобеденной молитвы зухр. И потом пойдут мамочки с детьми. Может быть.
И вот, наконец, часы показали два пополудни. Тишина. Никто не пришёл. Спустя 10 минут Хадиджа привела сразу двух женщин. У одной – трое детей, которые сразу же, как и другие ребятишки туарегов, стали молча рассматривать всех, кто был в комнате. Серьёзные, сосредоточенные лица, ни одной улыбки. У второй был вообще один ребёнок, совсем маленькая девочка, которая спала на руках. И мама была очень молода – на вид не больше восемнадцати, а может, и того меньше. Она испуганно рассматривала всё, что было в комнате: столы с инструментами, незнакомых людей в перчатках и масках. Это было странно для туарегов вообще – обычно они держались с достоинством, почти с царственным спокойствием. А эта напоминала загнанную птицу.
Только потом они узнали, что администрация Тиметрина недвусмысленно дала указание пройти вакцинацию всем, и оседлым и кочевым, кто был сейчас в Тиметрине и его ближайших окрестностях. И что последние женщины в одежде песочного цвета жили в палатках на окраине посёлка, подальше от пыльных улиц и чужих глаз. Да и то неизвестно, захотели бы прийти, а скорее всего нет, если бы за ними не послали людей и не настоятельно уговорили отправиться в школу.
Потом было ожидание. Приходили по одной, по двое. С детьми. С каждым разом паузы между визитами становились всё длиннее. Люди шли неохотно, будто выполняя неприятную, но необходимую повинность. В четверть пятого Хадиджа зашла в комнату и развела руками – никого нет больше. Она выглядела усталой, даже её обычно блестящие глаза потускнели.
Надя предложила подождать до вечерней молитвы, аср, и пока ничего лишнего не делать. Сказала это так, будто ставила точку в затянувшемся споре с самой собой. После этого члены команды разбрелись, кто куда, стали отдыхать. Сидели, переговаривались вполголоса, иногда поглядывали на дверь.
После того, как вечерняя молитва завершилась, и никто не пришел, Надя, обращаясь ко всем, сказала ровным, деловым тоном, в котором не осталось и следа недавней усталости:
– Товарищи, судя по всему, мы выполнили свою работу…
Ее слова были прерваны шумом тяжелой машины снаружи. Все поспешили посмотреть, кто приехал. Оказалось, что это их грузовик, старый знакомый «Рено», а внутри Саша Лыков за рулем и рядом с ним Пивовар. Их тепло приветствовали, показали где поставить машину, хотя они и сами об этом знали, провели внутрь, напоили водой с дороги. После этого Шитова собрала всех в большой комнате и сказала:
– Предлагаю следующее: начать собираться сегодня. Все, что нам завтра не пригодится, складываем в грузовик. Постельные принадлежности пока не трогаем, сегодня ещё спать. Завтра продолжаем паковаться, ждём – возможно, ещё кто-то придёт. Выезжаем послезавтра, рано утром, по прохладе.
Креспо сказал, обращаясь к Наде:
– Надо обязательно факиха предупредить. Без него нельзя – обидится, а нам ещё здесь не нужны проблемы.
Шитова кивнула, соглашаясь:
– Правильно, – она повернулась к Хадидже. – Передай, пожалуйста, охране, что мы собираемся вечером навестить Факиха. Узким составом. Пойдут я, Креспо и Лера.
Они вышли во двор. Эпидемиолог спросила у Лыкова, как состояние машины.
– Да вроде бы все пока работает, – ответил он. – Заводится с пол-оборота. Топливо завтра перед поездкой залью под горловину. Да не волнуйся, Надя, все будет хорошо. Я сюда твоего старичка ввел очень аккуратно.
– Очень на это, надеюсь, – улыбнулась Надя.