Дарья Десса. Авторские рассказы
Дежурство
Есть дни, когда борьба за человеческие жизни ставится на паузу. Не потому что пациентов нет, их всегда достаточно. Просто иногда нам приходится спасать людей не от болезней, а от их собственных «гениальных» идей. В отделении неотложной помощи клиники имени Земского существует отдельная категория пациентов, вызывающая у всей бригады коллективный, абсолютно искренний фейспалм.
Сегодня среда. Утро началось спокойно – два перелома без смещения, одна госпитализация с подозрением на аппендицит. Рутина. Я уже подумала, что смена выдастся лёгкой. Ошиблась. В смотровую заходит мужчина. Лет тридцати пяти, солидный, в хорошем костюме. Но вид у него совершенно невменяемый. Глаза красные, слезятся безостановочно. Нос раздут до размеров приличной сливы. Дышит исключительно ртом – тяжело, шумно, с хрипом.
– Доктор, – выдыхает он хрипло, – помогите. Не могу дышать.
Усаживаю его в смотровое кресло, включаю яркую лампу.
– Что случилось?
Он мнётся, отводит глаза.
– Я простыл. Насморк был. Решил народным способом полечиться.
Предчувствую, что сейчас услышу что-то особенное.
– Каким именно способом?
– Чеснок, – бурчит он, глядя в пол. – Вычитал на форуме, что фитонциды помогают. Отрезал две дольки, засунул в нос.
Я закрываю глаза. Досчитываю до пяти. В противном случае прямо сейчас в глаза ему скажу, что об этом думаю, и выражения будут непечатными.
– Глубоко?
– Ну... мизинцем протолкнул. Для надёжности.
«Конечно. Для надёжности. А то как же иначе?» – думаю со злым сарказмом и беру риноскоп, наклоняю лампу. То, что вижу в его носовых ходах, заставляет мысленно застонать. Слизистая ярко-красная, отёкшая, воспалённая. Где-то в глубине маячат белёсые кусочки чеснока, намертво заблокированные распухшими тканями.
Физиология сыграла с ним максимально жестокую шутку. Слизистая носа – нежная, обильно кровоснабжаемая, легко ранимая. Концентрированный едкий сок чеснока вызвал моментальный химический ожог. Ткани отреагировали мгновенно – отекли, перекрыли дыхание, намертво зажали куски растения внутри.
– Пытались высморкать?
– Да. Три часа. Только хуже стало.
Естественно. Он загнал дольки ещё глубже.
Достаю длинный хирургический пинцет, обрабатываю антисептиком.
– Сейчас будем извлекать. Больно будет. Терпите.
Картина получается одновременно комичная и жалкая. Яркая лампа. Взрослый мужик в дорогом костюме, накрытом одноразовой накидкой, плачущий от боли. Я с пинцетом, миллиметр за миллиметром извлекаю из его воспалённых носовых ходов причину мучений. Запах в смотровой стоит такой, будто мы не экстренную помощь оказываем, а шашлык маринуем. Прошу Катю Скворцову открыть окно, иначе задохнёмся.
Первая долька выходит целиком. Вторая разломилась – приходится вытаскивать по кусочкам. Пациент стонет, но терпит. Наконец последний фрагмент извлечён. Промываю обожжённую слизистую физраствором. Назначаю заживляющие капли, противовоспалительные. Выписываю рецепт.
– В следующий раз, – говорю максимально нейтральным тоном, – просто купите в аптеке сосудосуживающие капли. Или хотя бы позвоните терапевту. Интернет-форумы – не медицинский справочник.
Он кивает, красный от стыда, благодарит и уходит с распухшим носом и, надеюсь, бесценным жизненным опытом.
После того, как дверь за ним закрывается, Скворцова улыбается.
– Эллина, ты просто ангел терпения. Я бы не сдержалась.
– Сдержались бы, – отвечаю в ответ. – Иначе какие мы медики?
Но мысленно я тоже хочу приложить ладонь к лицу, закрыть глаза и покачать изумленно головой, думая о том, что люди порой вытворяют с собой такую дичь, и это в двадцать первом веке. Только на этом сюрпризы смены не заканчиваются. Ведь худшие дежурства начинаются не с массовых ДТП. Не с автобусов, перевернувшихся на трассе. Не с пожаров и обрушений зданий. Они стартуют с пациентов, которые по всем законам логики вообще не должны были оказаться здесь, на нашем операционном столе.
Это был вторник. День выдался напряжённый, но не критичный. К вечеру я уже думала, что доживу до конца смены без эксцессов. Как бы не так. В восемь вечера подъезжает «Скорая». Сирена, мигалки. Доктор выскакивает, кричит:
– Печерская! Срочно! Геморрагический шок, внутрибрюшное кровотечение!
Бросаю карту пациента, которую заполняла, бегу к каталке. На ней лежит девушка. Молодая – лет двадцати восьми, не больше. Ухоженная, спортивная, в фитнес-форме. Лицо цвета мела. Губы синие. Дыхание поверхностное, частое.
– Что случилось?
– Забрали из фитнес-клуба. Делала растяжку, вдруг побледнела, схватилась за бок, потеряла сознание.
Смотрю на монитор. Давление 60 на 20. Пульс нитевидный, больше ста сорока. Кожа холодная, липкая.
– Живот?
– Вздут, напряжён. Перитонеальные симптомы положительные.
Катим её в смотровую. Быстро пальпирую живот – твёрдый, болезненный. Девушка стонет, не приходя в сознание.
– УЗИ. Срочно.
Медсестра подкатывает аппарат. Я мажу живот гелем, ставлю датчик. Экран заливает чёрным. Свободная жидкость. Много. Литра полтора, не меньше. Кровь. Веду прибором дальше. Печень. Правая доля разорвана, контуры смазаны, нечёткие.
– Господи, – шепчу.
Первая мысль: «Травма?» Но на теле нет ни синяков, ни следов удара. Никаких повреждений извне. Печень лопнула сама. Изнутри.
– Операционная! – кричу. – Немедленно! Кровь, плазму, ставьте катетеры!
Мы на ходу срываем с пациентки спортивный топ, втыкаем два центральных катетера – в подключичную, в яремную. Счёт идёт на секунды. Операционная встречает нас ярким светом ламп. Анестезиолог Миньковецкий уже готов, стоит у головы каталки с маской.
– Роман Николаевич в пути, – говорит медсестра. – Сказал, начинайте без него, он через десять минут.
И тут я понимаю, что у пациентки нет этих десяти минут. Поэтому доктор Шварц, конечно, очень нужен, но придётся пока делать всё самой.
– Начинаем, – говорю бригаде
Пока Дмитрий Валентинович вводит девушку в наркоз, я обрабатываю операционное поле. Руки работают автоматически. Никто в бригаде тогда ещё не знает, что настоящая причина этой катастрофы – маленькая безобидная таблетка, которую девушка привычно глотала каждое утро последние восемь лет. Но это будет потом, а пока беру скальпель. Веду по белой линии живота. Кожа, подкожная клетчатка, апоневроз.
Вскрываю брюшину. Наружу под давлением хлещет тёмная жидкость. Литрами. Она заливает операционное поле, стекает на пол.
– Отсос! – кричу.
Катя Скворцова рядом, подаёт. Откачиваю, пытаюсь увидеть, откуда льётся идёт. Погружаю руку в рану, ищу источник. Правая доли печени разорвана. Но это не просто травма, а что-то большое, плотное. Пальпирую края – огромный узел, размером с апельсин.
– Аденома, – говорю вслух. – Разорвавшаяся аденома печени.
В операционную влетает Шварц. Мысленно возношу молитву небесам, что он прибыл так скоро.
– Что у нас?
– Разрыв аденомы печени. Давление падает.
Он смотрит в рану, быстро оценивает ситуацию.
– Пережимаем печёночную артерию. Кровь, плазму – лить непрерывно. Работаем.
Мы быстро и слаженно действуем вдвоём. Четыре руки, два мозга, одна цель – спасти. Мне становится намного спокойнее в присутствии доктора Шварца. Он человек опытный, и мне есть чему у него поучиться. Пережимаем сосуд. Кровотечение замедляется. Резецируем разорванный участок печени вместе с аденомой. Ушиваем. Анестезиолог постоянно докладывает:
– Давление семьдесят на сорок.
Мы льём в девушку жизненную силу пакет за пакетом.
– Давление восемьдесят на пятьдесят.
Лучше. Пусть немного, но все-таки. Шварц ушивает сосуды. Я промываю брюшную полость, ставлю дренажи. Операция длится четыре часа. Столько длится наша битва за жизнь девушки, в течение которой мы влили в нее буквально литры всего, что необходимо. И когда мы уже думаем, что выиграли, происходит самое страшное.
– Кровь не сворачивается, – тихо говорит анестезиолог тихо. – ДВС-синдром.
Смотрю на рану. Из швов сочится жидкость. Жидкая, розовая, водянистая. Не сворачивается. Организм исчерпал все факторы свёртывания. Кровь превратилась в розовую воду.
– Свежезамороженная плазма! – командует Земский. – Всё, что есть!
Мы льём, всё бесполезно: сочится отовсюду – из швов, из мест катетеров, из слизистых.
– Давление падает. Шестьдесят на тридцать.
– Сердце не выдерживает. Фибрилляция!
Монитор пищит. Пульс скачет, дёргается, а потом выдаёт ровную зелёную линию. Асистолия.
– Реанимация! – кричит Шварц.
Мы начинаем непрямой массаж сердца. Прямо на операционном столе, с открытой раной. Дефибриллятор, адреналин, массаж. Меняемся по очереди. Я делаю две минуты, потом Роман Николаевич, потом Катя. Ломаем рёбра – слышу характерный хруст. Разряд. Ещё разряд. Адреналин. Линия на мониторе остаётся ровной. Десять минут. Двадцать. Тридцать. Сорок. Шварц смотрит на часы, на монитор, на меня.
– Время смерти ноль часов тридцать пять минут.
Я отхожу от стола. Снимаю перчатки. Руки дрожат. Двадцать восемь лет. Здоровая, спортивная девушка. Пришла на фитнес, делала растяжку, умерла на нашем операционном столе. В голове одно с другим просто не укладывается. Ни травмы не было, ни чего-то особенного в ее жизни. Как же так могло случиться?
Потом мы узнаем из её карты. Она восемь лет без перерыва принимала оральные контрацептивы без ежегодного УЗИ-мониторинга печени. Зачем это нужно? Да потому что у некоторых женщин печень реагирует на синтетические эстрогены именно так – начинает растить сосудистые узлы. Аденомы. Они сидят годами. Не болят, не портят анализы. А потом одно неловкое движение, скачок давления на тренировке – и капсула рвётся.
Маленькая безобидная таблетка. Которую миллионы женщин пьют каждый день. Просто кто-то забывает делать УЗИ раз в год. И расплачивается за это жизнью…
После такой смерти ты выходишь из операционной и не знаешь, что делать. Стоишь в коридоре, смотришь на белые стены, на линолеум под ногами, и не можешь поверить, что только что потеряла пациентку. Мы сделали всё, что могли. Но этого оказалось недостаточно.
Я иду в ординаторскую, сажусь за стол. Пишу протокол. Механически, на автомате. «Время смерти… Причина – ДВС-синдром на фоне…» Потом откидываюсь на спинку стула, закрываю глаза. В такие моменты хочется бросить всё и уйти. Не быть врачом. Не нести эту ответственность. Не чувствовать этой беспомощности, когда понимаешь – ты бессильна. Но потом вспоминаешь других. Тех, кого спасла. Кто вышел из клиники живым благодаря тебе. И продолжаешь работать.