Часть 11. Глава 106
Понимая, что действовать нужно максимально быстро, пока генерал-лейтенант, чего доброго, не передумал, военврач Соболев поспешил отыскать Бушмарина. Ему сообщили, что Гусар по-прежнему у себя в комнате, и оттуда практически не выходит, разве что на приём пищи. «Переживает, видимо», – рассудил Дмитрий. Но моральные страдания коллеги его волновали мало. Куда больше – тот факт, что надо спасать этого пусть и выпендрёжника, но прекрасного военного хирурга с золотыми руками.
«Да, спасать, – это, конечно, я немного загнул, – подумал Соболев, шагая к жилому модулю. Бетонные плиты под ногами были влажны после недавнего дождя, в воздухе пахло сыростью и тянуло мазутом из небольшой котельной. – По сути, договорился отправить коллегу в самое пекло. С другой стороны, если этого не сделать, ему грозит военный суд и позор. И ещё неизвестно, как этот «господин штабс-капитан» такое переживёт. Чего доброго, пустит себе пулю в висок. Притом наверняка постарается сделать это как-нибудь публично».
Остановившись у двери с номером «14», Соболев тяжело вздохнул и постучал костяшками пальцев.
– Лавр Анатольевич, не спишь?
Бушмарин открыл спустя несколько мгновений. Замок тихо щелкнул. Соболев обратил внимание: вид у коллеги был заспанный, но абсолютно спокойный. Ни тени раскаяния, ни дрожи в пальцах. Только легкая бледность и суточная небритость, – поскольку на службу являться нужды не было, капитан позволил себе так выглядеть. О недавнем происшествии свидетельствовала аккуратная повязка на предплечье, насквозь пропитанная желтоватым раствором антисептика. «Только люди с кристально чистой совестью могут так невозмутимо себя вести, – пронеслось в голове Дмитрия. – Надо же, какой. Видать, абсолютно уверен в своей безгрешности. Или просто держит фасон, чертяка».
– Разреши войти?
– Конечно, – Гусар сделал приглашающий жест здоровой рукой, отступая вглубь полутемной комнаты, окно в которой было завешено плотной брезентовой тканью.
Соболев прежде не бывал у него. Обстановка оказалась чисто спартанской: железная койка, заправленная серым одеялом, письменный стол с парой медицинских справочников (притом один издания ещё Императорской Военно-медицинской академии), шкаф и табурет. Никаких фотографий родных, никаких кружек с надписями. Ничего лишнего. Разве только в углу возле окна был прикреплен маленький складень с тремя иконами: Спасителя, Богородицы и Николая Угодника.
«Вот уж не подумал бы, что наш Гусар такой ревнитель православной веры, – подумал Дмитрий, задержав взгляд на складне. – Хотя это вряд ли. Скорее, это у него дань традициям. Типа, он же весь из себя такой «офицер русской императорской армии», а потому куда ж без икон? К тому же как, интересно, в его голове сочетается одно с другим: христианская вера и дуэльный кодекс? Главная заповедь первой – «не убий», а второго как раз наоборот. Ладно, потом…»
– У вас ко мне какое-то дело, господин майор? – спросил Бушмарин, поправляя камуфляжную футболку. Он так и не захотел перейти с коллегами на «ты», то ли демонстративно-показательно, то ли просто не хотел ни с кем сближаться, оставаясь в рамках рабочих отношений. В его голосе звучала вежливость, граничащая с ледяным безразличием.
– Так точно, господин капитан, у меня к тебе дело, – нарочито по-уставному ответил Соболев, не принимая предложения сесть. – В госпиталь прибыл замкомандующего направлением генерал-лейтенант Воробьёв. Он отстранил Романцова от командования. Того после излечения отправят в распоряжение штаба, а дальше решат его судьбу. Сюда он, скорее всего, уже не вернётся. Ему грозит, вероятнее всего, отставка. Это первое.
Соболев сделал паузу, наблюдая за реакцией Гусара. Лицо Бушмарина осталось непроницаемым, словно он слушал сводку погоды за прошлый год.
– Второе. В серой зоне вчера был подбит и совершил аварийную посадку вертолет, на котором летел генерал-майор Рукавишников. Сформирована бронегруппа, которая отправится его спасать. На месте, вероятно, есть раненые, возможно, тяжелые.
– Это все, конечно, чрезвычайно интересно, господин майор, но какое имеет ко мне отношение? – Бушмарин чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнула искра понимания, что разговор затеян неспроста. – Извините, я очень хочу спать. Рана побаливает, ноет к непогоде, знаете ли.
– К вам, господин штабс-капитан, – не без сарказма сказал Соболев, решив, что хватит ходить вокруг да около, – это имеет самое прямое отношение. Я договорился с генералом-лейтенантом, что вы поедете с бронегруппой в качестве полевого хирурга оказывать первую медицинскую помощь пострадавшим. В случае успеха инцидент с дуэлью будет спущен на тормозах.
– Вот даже как? – поднял брови Бушмарин. В его голосе впервые прорезалась живая, хотя и горькая, эмоция. – Без меня меня женили, получается?
– Думайте, что хотите, Лавр Анатольевич, но у вас выбор невелик, – жестко отрезал Соболев, чувствуя, как внутри закипает раздражение от этого аристократического спокойствия. – Либо вы отправляетесь спасать людей, что является вашей прямой обязанностью как военного врача, либо за вами прибывают следователи и отвозят в штаб, где вы станете фигурантом уголовного дела по обвинению в покушении на своего непосредственного командира. Надеюсь, не нужно объяснять, чем вам это может грозить? Поскольку теперь трибуналов нет, то военный суд, Лавр Анатольевич. В лучшем случае – разжалование в рядовые и отправка в штурмовое подразделение на передовую, в худшем – большой срок за попытку убийства старшего по званию в боевой обстановке.
Бушмарин не стал спорить. Он прекрасно понимал, что участие в дуэли в зоне боевых действий – это не «вопрос чести» в понимании светских гостиных Петербурга 1910 года, а серьезнейшее воинское преступление. Но он сделал шаг назад и демонстративно, медленно поднял перебинтованную руку.
– Господин майор, – произнес он тихо, но веско. – А как, позвольте поинтересоваться, я буду оперировать? Вы предлагаете мне резать по живому, работая одной рукой? Или вы рассчитываете, что генерал Рукавишников, если он жив, оценит мое старание, когда я вместо лечения нанесу ему дополнительный вред?
Соболев на мгновение замер. Он ждал этого вопроса. И ответ у него был готов – не как у дипломата, а как у практикующего хирурга, который знает, что такое работать на износ.
– Не мне вас учить, господин штабс-капитан, – начал злиться Соболев, подаваясь корпусом вперед. Его тень нависла над Бушмариным. – Вы же врач! Вколите себе лошадиную дозу обезболивающего и потерпите. Ваши золотые руки нужны там живым, а не здесь для того, чтобы заправлять койку и поднимать ложку во время еды.
Бушмарин молчал, глядя куда-то сквозь плечо Соболева на тусклый свет, пробивающийся из окна. Дмитрий выдохнул и рубанул воздух ладонью:
– Всё, Лавр Анатольевич. Я вас уговаривать больше не собираюсь. Нет времени на политесы. Если намерены отказаться, так и скажите прямо сейчас. Я пойду и передам это генерал-лейтенанту. Он мужик резкий, решение будет принято мгновенно. Ваше слово.
Бушмарин помолчал буквально пару секунд. Он перевел взгляд на свою раненую руку, сжал и разжал пальцы, проверяя, насколько сильна боль. Лицо его дрогнуло лишь на миг, когда спазм пронзил предплечье. Потом он выпрямился, и Соболев увидел перед собой прежнего Гусара – собранного, надменного, но готового к действию.
– Я согласен, – сухо произнес он. – Когда выезжать?
У Соболева отлегло от сердца.
– Немедленно. Вас уже ждут у хирургического корпуса. Бронегруппа на низком старте, медлить нельзя, каждая минута на счету. С собой берите по минимуму, при необходимости вас всем обеспечат прямо на месте. Инструмент я уже распорядился упаковать, дежурная медсестра вынесет укладку.
– Хорошо. Через пять минут я буду там.
Соболев коротко кивнул и вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с тихим стуком. Он быстро зашагал прочь от жилого модуля. Вернулся к колонне, которая привезла Воробьева. Два броневика «Тигр» стояли с работающими двигателями, источая сизый солярочный выхлоп. Охранники жались ближе к стенам, прячась от пронизывающего ветра. Соболев спросил у бойцов, не выходил ли сам генерал-лейтенант.
– Никак нет, товарищ майор, – ответил сержант, зябко передергивая плечами. – Он вместе с сопровождающими вышли, но почти сразу вернулись в хирургический корпус. Сказали, будут через десять минут.
Соболев прошел внутрь здания. В коридоре, у дверей палаты Романцова, монументальными статуями замерли те два полковника, прибывшие вместе с Воробьевым. От них веяло холодом штабной власти. Дмитрий подошел, стараясь держаться нейтрально.
– Не подскажете, где замкомандующего?
– Беседует в палате с полковником Романцовым, – неохотно процедил один из полковников, не глядя на военврача.
У Дмитрия в груди шевельнулась робкая надежда. Возможно, Олегу Ивановичу удастся уговорить генерала-лейтенанта не рубить сплеча? В конце концов, Воробьев обязан врачам госпиталя жизнью – Соболев и Жигунов вместе провели ту сложнейшую операцию, когда спасали генерал-лейтенанта от прободения язвы желудка. Может, смягчится?
Не прошло и нескольких минут, как дверь палаты резко распахнулась. Генерал-лейтенант Воробьев вышел, по-прежнему хмурый, словно осенняя туча. Его тяжелый взгляд мазнул по Соболеву, не задерживаясь. Лишь у самой двери, ведущей на улицу, он обернулся и бросил через плечо скрипучим голосом:
– Ну, где твой Бушмарин, Дима? Ждать его, как архиерея на Пасху?
– Будет с минуты на минуту, товарищ генерал-лейтенант, – ответил Соболев, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
Они вышли из корпуса. Холодный ветер ударил в лицо холодными каплями дождя. И в этот момент из-за угла здания показался Гусар. Выглядел он решительно, даже зло. Подбежал, остановился:
– Здравия желаю…
– Хорошо, не опоздал, – перебив его, проворчал Воробьев, тяжело забираясь в «Тигр».
Бушмарин быстро, без лишних слов и прощальных взглядов, приняв от медсестры укладку, забрался во второй броневик. Люк захлопнулся с металлическим лязгом, отрезав его фигуру от внешнего мира. Колонна, заревев мощными двигателями, вздыбив тучи пыли и мелкого гравия, сорвалась с места и, набирая скорость, покинула территорию госпиталя. За воротами она тут же растаяла в серых сумерках, и только звук удаляющихся моторов еще несколько секунд висел в воздухе.
Лишь после этого Соболев позволил себе выдохнуть и вернулся в палату к Романцову. Внутри было тихо, пахло лекарствами и одиночеством. Олег Иванович сидел на койке, положив крупные ладони на колени и глядя в пол. Вид у него был печальный, даже потерянный. Куда-то делась его обычная командирская стать.
– Что, Дима, – не поднимая глаз, спросил Романцов, – думал, у меня получится уговорить Воробьева? Вид твой читаю, как открытую книгу.
– Честно признаюсь, Олег Иванович, была такая мысль, – тихо ответил Соболев, присаживаясь на край стула. – Сочтет, думал, старые заслуги.
– А вот шиш с маслом, – криво усмехнулся полковник, и в этой усмешке было больше боли, чем веселья. – Он, конечно, напоследок наговорил мне много приятных слов. Поблагодарил за свое спасение, когда вы с Жигуновым его прооперировали. Сказал, что ценит мой вклад. Ну, а в конце концов добавил, что я совершил категорическую глупость. Что он, конечно, не станет давать делу ход и пообещал даже дисциплинарного взыскания не устраивать. Предложил мне написать рапорт об отставке по состоянию здоровья. Без шума, без позора. Тихий уход.
Романцов поднял глаза. В них стояла влага, которую он тут же смахнул, закашлявшись.
– Разумеется, я это и сделаю. Мне проблемы ни к чему, да и ему лишний скандал не нужен перед Москвой. Так что, Дима, придется нам с тобой распрощаться. Госпиталь остается на тебе. Может, временно, а может, и насовсем, если, конечно, не пришлют нового командира.
– Олег Иванович...
– Погоди, не перебивай, – Романцов поднял указательный палец. – И вот еще что. Выясни, пожалуйста, кто сделал ту видеозапись. Нет, ты не думай, мстить я никому не собираюсь. Поздно уже шашкой махать. Но это нужно тебе, а не мне. Ты остаешься здесь за главным, и работать бок о бок с предателем, который снимает скрытой камерой вместо того, чтобы честно служить... сам понимаешь. Это как в одной упряжке с гадюкой.
– Да, Олег Иванович, вы правы на все сто, – твердо сказал Соболев. – Я так и сделаю. Найду эту крысу. Не для суда, а для собственного спокойствия.
– Ну что ж, грустно сказал Романцов, поднимаясь с койки и одергивая больничную пижаму. – Мне, пожалуй, в этой палате больше места занимать не нужно. Пойду к себе, вещи собирать. Генерал-лейтенант приказал завтра же явиться в штаб направления.
Он сделал шаг к двери, потом остановился и, не оборачиваясь, глухо добавил:
– А Бушмарина этого... ты береги, Дима. Хороший он специалист, хоть и со своими тараканами в голове. Если оттуда вернется, дай ему работать. России такие хирурги сейчас нужнее, чем наши дрязги.
Соболев остался в палате один. Тишина давила на уши. Где-то далеко, на западе, в той самой серой зоне, куда ушла колонна, глухо ухнул артиллерийский разрыв. Дмитрий подошел к окну и долго смотрел на затянутое низкими облаками небо, пытаясь угадать, доберётся ли спасательная команда до вертолета и сможет ли найти выживших и помочь им, а потом вернуть обратно на «большую землю».