Когда танцы закончились и гармонь устало вздохнула в последний раз, народ потянулся к выходу. Девчата сбились в кучку у вешалки, поправляли платки, перешептывались. Анна задержалась. Она хотела помочь Косте складывать стулья, хотя он отнекивался и говорил, что сам справится. И тут она увидела, что ее помощь не требуется. Вера ловко справлялась с этой работой, на лице счастливая улыбка. Их руки иногда соприкасались, тогда щеки обоих вспыхивали румянцем. Анна даже ничего не сказала, молча попятилась, чтоб ее не заметили.
- Анна Дмитриевна, - Зоя подошла к ней, взяла за руку, отвела в сторону. Можно на минутку?
- Конечно, - Анна насторожилась. Зоя была девушкой серьезной, не склонной к пустым разговорам.
- Мы со Светой хотим тебе сказать, - Зоя запнулась, подбирая слова. - Ты только не обижайся, мы по дружбе. Насчет Пашки Зыкова.
- Что насчет Пашки? - спросила Анна, хотя сердце уже кольнуло.
- А то, - подошла Света, вступая в разговор, - что ты, Анна Дмитриевна, забыла видно, как его мать тебя хотела опозорить? Забыла, кто письмо писал? Забыла, как она по деревне ходила и про тебя такое говорила, что страшно вспомнить?
Анна помолчала. Нет, она не забыла. Ничего не забыла. Ни письма, ни шепота за спиной, ни того, как Клавдия смотрела на нее каменным, ненавидящим взглядом.
- Я помню, - тихо сказала она.
Девушки начали убеждать подругу, зачем ей новая головная боль. Пашка парень хороший, никто не спорит. Но мать его змея. Она жизнь испортит. Она и так уже испортила. А уж если Анна начнет гулять с ее сыном, то такого она точно не простит.
Перебивая друг друга, девушки доказывали, что Клавдия съест ее и не поперхнется. Она баба жестокая, мстительная.
Анна слушала, и голос разума говорил ей, что они правы. Конечно, правы. Зачем ей эти сложности. Зачем ей Клавдия, которая будет стоять поперек дороги. Зачем ей сплетни, пересуды, вечные оглядки.
Но сердце, глупое сердце думало по-другому. Оно не слушалось разума. Оно говорило другое. Оно говорило, посмотри, как он смотрел на тебя. Как держал за талию. Как уверенно вел в танце. Разве это ничего не значит? Разве можно отказаться от этого, от человека, который не побоялся пойти против матери, против деревни, против всего мира ради тебя.
- Я подумаю, - ответила она девчатам. - Спасибо вам за заботу. Вы настоящие подруги.
- Ты только не обижайся, - прошептала Зоя, обнимая ее. - Мы от души.
- Не обижаюсь, - ответила Анна.
Она уже собралась уходить, когда в дверях показался Пашка. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, теребя шапку в руках, и смотрел на нее робко, выжидающе.
- Проводить вас, Анна Дмитриевна?- спросил он, и голос его прозвучал так, будто он боялся отказа.
Анна оглянулась на девчат. Зоя и Света переглянулись, но ничего не сказали. Только вздохнули. Поняли, что все их разговоры были напрасными, пролетели мимо ушей.
- Проводи, Паша, - улыбнулась Анна. - Спасибо.
Они вышли на улицу. Мороз был лютый, звезды горели ярко, и снег скрипел под ногами так звонко, будто кто-то рассыпал битое стекло. Пашка шел рядом, чуть впереди, показывая дорогу, хотя Анна знала ее не хуже его.
- Ты замерз? - спросила она, чтобы как-то нарушить молчание.
- Нет, - ответил он.- Мне-то чего. Я привычный. А вы?
- И я нет, - сказала она и улыбнулась, хотя он не видел, темно было.
Они шли молча. Деревня спала, только в редких окнах мелькал свет, может, кто-то не ложился, может, ждал кого-то. Снег хрустел, и этот звук казался Анне музыкой, такой чистой, такой зимней, такой своей.
- Анна, - заговорил Пашка, останавливаясь. Они были уже почти у ее калитки. - Я хочу вас спросить. Можно я буду называть вас по имени только. И на ты. Иначе я себя чувствую учеником перед строгой учительницей и даже слово лишнее боюсь сказать.
Анна только молча кивнула головой. Ей и самой его “выканье” мешало. Казалось, что рядом с ней мальчишка, а она учительница, которую он боится. Они были неравны в этом плане, от того обоим было трудно вести разговор на равных.
Пашка опять замолчал. Он понимал, что отношения, которые только что начинают завязываться, будут ох, какими непростыми.
- Анна, а вы, ты, - поправился Пашка, - не боишься что со мной связалась. Мать у меня сама знаешь какая. В деревне меня не любят из-за нее. Девки стороной обходят. А ты учительница, городская, уважаемая. Не боишься?
- Боюсь, - честно призналась Анна. - Очень боюсь. Но когда я с тобой, мне почему-то не страшно. Ты другой. Ты не похож на свою мать. Ты добрый.
- А ты, ты необыкновенная- выдохнул Пашка. - Я никогда таких не встречал.
Он шагнул к ней, взял за руку. Рука его была теплая, большая, и Анна почувствовала, как дрожь пробежала по спине, совсем не от холода. Они договорились, что завтра Пашка зайдет к ней в школу и проводит после работы домой. Он не будет скрываться, прятаться от матери. Пусть все видят и все знают. Деревенские девки боялись его матери, а эта не боится. И все у них будет хорошо.
Анна пошла к калитке, обернулась. Пашка стоял на том же месте, смотрел ей вслед. И в свете звезд лицо его казалось красивым, почти мальчишеским.
- Что же ты делаешь со мной, Паша Зыков? - подумала Анна, открывая дверь. - Что же ты делаешь?
Она вошла в дом, прижалась спиной к теплой печке и долго стояла так, закрыв глаза. В голове шумело, сердце колотилось, было страшно и одновременно очень хотелось прыгнуть с размаха в новые ощущения, которых она никогда не испытывала раньше.
Пашка шел домой медленно, нехотя. Ему не хотелось возвращаться. Там ждала мать с ее тяжелым молчанием, с ее каменным лицом, с ее вечными назиданиями. Он знал, что разговора не избежать. Знал, что мать догадается по его глазам, по его счастливому, виноватому лицу.
Он открыл дверь. В избе было темно. Но мать не спала. Сидела за столом, сложив руки на столешнице, и смотрела в одну точку. Не на него, сквозь него.
- Пришел?- спросила она глухо.
- Пришел, - ответил Пашка, раздеваясь.
- Погулял? - В голосе ее не было обычной злости. Была усталость. И тревога.
- Погулял.
- С кем?
Пашка молчал. Не мог сказать. Не сейчас. Не сегодня.
- С парнями, - соврал он матери. - С Гриней, с другими.
Клавдия подняла на него глаза. Темные, глубокие, все видящие.
- Врешь, - сказала она. - Я по тебе вижу.
- Мам, давай завтра поговорим.- попросил Пашка, садясь напротив. - Завтра. Я сам все скажу. Только не сегодня. Хорошо?
Клавдия молчала долго.
- Хорошо, - ответила она, не оборачиваясь. - Завтра так завтра. Иди спать.
Пашка пошел в свою каморку, лег, не раздеваясь, поверх неразобранной кровати. Лежал, смотрел в потолок, и перед глазами стояла Анна, ее улыбка, ее глаза, в ушах звучал ее голос.
- Что же ты делаешь со мной, Анна Дмитриевна? - подумал он. - Что же ты делаешь?
И уснул счастливый, виноватый, потерянный.
А Клавдия не спала. Сидела у окна, глядя на звезды, и думала. Думала о сыне, о том, что он никогда не врал ей. Никогда. А сегодня соврал. И соврал плохо, неумело, так, что слепой увидел бы. Значит, есть кто-то. Кто-то, о ком он боится сказать. Кто-то, кто украл его сердце.
- Кто же это? - думала она. - Кто?
Она перебирала в голове деревенских девок. Нет, не они,, не из наших. Значит, чужая.
И вдруг ее осенило. Холодом осенило, страхом.
- Учительница, - подумала она. - Городская. Та, которую я хотела выжить. Та, на которую писала письмо. Неужели она?
Она встала, заходила по избе. В голове шумело, мысли путались. Если это так , если Пашка и правда с Анной, это катастрофа. Это позор. Это война. Клавдия представила, как зашепчутся бабы у колодца: “Сынок Клавдии с училкой крутит, а мать-то и не знает”. Как будут смотреть на нее с насмешкой. Все припомнят, как осадила ее девчонка, как потом участковый отчитывал.
- Не бывать этому, - сказала она себе.- Не бывать. Я не позволю.
Но что сделать она не знала. Сына не переломишь. Он упрямый, как отец. Скажешь “нельзя”, он сделает назло. Значит, надо иначе. Хитрее. Мягче. Чтобы он сам понял, сам отказался.
Она легла, но не спала. Ворочалась, думала, прикидывала. И под утро, когда за окном начало сереть, у нее созрел план. Не такой, как в прошлый раз, не письмо, не жалоба. Тоньше. Опаснее. Ударить по самому больному, по гордости сына, по его любви к ней, к матери. Заставить его выбирать. И сделать так, чтобы выбор был в ее пользу. Иначе получится так же, как с его отцом. Чужая увела. И тут, учительница, это опасность. Она приехала и уехала. Городская. Уедет и сына за собой уведет. И останется Клавдия одна-одинешенька, никому не нужная.
- Посмотрим, - прошептала она в темноту. - Посмотрим, кто кого.
Клавдия поднялась, подошла к окну. Хоть скоро утро, но еще ночь. Ночь, не видно ни зги. А ей и глядеть-то ничего не надо. Она и так знала, что там, в избушке Шуры, лежит в своей постели учительница, может спит, а может и нет. Учительница, которая забрала сердце ее сына.