***
***
Тропа, знакомая до каждой кочки, до каждого корня, привела их к заветному месту, туда, где старый дуб, сплетаясь корнями с берёзой, хранил вход в тайный мир. Маша коснулась ладонью шершавой коры, прошептала что-то неслышное, и лес открылся. Ветки раздвинулись, трава примялась, и перед ними возникла та самая тропа, что за несколько коротких шагов выводила к избушке Берегини.
Они вошли в дом. Тихо, благоговейно, как входят в храм. Внутри было сумрачно, но тепло, и пахло травами, теми самыми, что Маша собирала и сушила всё лето. На столе горела свеча — как? Откуда? Вчера её здесь не было. Маша только улыбнулась.
Они прошли в амбар, туда, где в углу, под чистым полотном, лежали мешки. Иван нагнулся, развязал один, запустил руку — зерно было сухим, чистым, пахло землёй и солнцем.
— Машунь, — сказал он, и голос его дрогнул. — Мне кажется, мы намного меньше зерна сюда перенесли, гораздо меньше. А здесь мешков больше, они полнее.
Он оглянулся на дочь. Татьяна тоже смотрела на Машу с недоумением, с надеждой, с тем особым, трепетным страхом, какой бывает перед чудом.
Маша улыбнулась. Светло, чуть виновато, как улыбаются, когда тайна, которую хранил, наконец раскрывается, но не до конца, а только краешком, только намёком.
— Дядька Миша и дядька Егор донесли, что смогли, они надёжные, им можно доверять. Они ничего не скажут, никому, никогда, но это не всё.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
— Я ещё в деревне немного забрала, перед самым приездом отряда ночью, когда все спали. Ходила по дворам, забирала по чуть-чуть, от каждого по горсти, чтобы никто не заметил, чтобы у каждого осталось хоть что-то на пропитание, звери лесные помогли: белки, мыши, даже лисы. Они носили зерно в своих кладовках, прятали в дуплах, в норах, в мху. Потом все в мешки снесли.
Татьяна перекрестилась. Иван постоял, переваривая услышанное, потом медленно опустился на лавку, потому что ноги вдруг перестали держать.
— Звери? — переспросил он. — Лесные звери? Носили зерно?
— Да, папа, лесные звери. Они понимают, когда их просят с добром. И они помнят добро.
Она подошла к мешкам, провела рукой по шершавой ткани.
— Так и выживем деревней, всем понемногу достанется. А на посадку не думайте отсюда брать, я нужное зерно в другой схрон определила. Там, в самой чаще, где даже зверь не ходит. Весной принесём и засеем. Бог даст, уродится на следующий год.
Иван молчал долго, потом встал, подошёл к дочери, обнял крепко, по-отцовски, так, что она почти задохнулась в его медвежьих объятиях.
— Дочка, спасительница.
— Мы все вместе спасали, — прошептала Маша, уткнувшись носом ему в плечо.
Голод той зимой был страшный.
Таких лет в этих краях не помнили даже самые старые старики, говорили, что такого не было никогда. Люди пухли с голоду, падали прямо на улицах, не доходя до порога. Дети плакали по ночам, не от капризов, от боли, от пустоты в животе, которую нечем было заполнить. ПО одному ходить боялись, детей не отпускали, всякие случаи были.
В соседних деревнях, тех, что ближе к большим дорогам, к городам, к людям, умирали много, хоронили в общих могилах, без гробов, без крестов, без отпевания. Священников в тех краях уже не осталось: кого сослали, кого расстреляли, кто сам ушёл, проклиная новую власть и молясь своим богам.
В их деревне, слава Богу, обошлось без этих ужасов. Выжили все.
Хорошо, что их селение было достаточно далеко от всех, затерянное среди лесов и болот. Сюда редко захаживали чужие, почти не доходили слухи. Здесь жили своей, тихой, обособленной жизнью, и это спасало их от вмешательства извне, никто не узнал, что у людей остались продукты.
Разносолов на столе не было. Хлеб пекли пополам с лебедой, с сосновой корой, с сушёными ягодами, чтобы хоть как-то растянуть муку.
Раз в неделю, словно по волшебству, на пороге каждого дома появлялся небольшой ларь с мукой. Не мешок, нет, именно ларь: деревянный, грубо сколоченный, но чистый, аккуратный. Кто его приносил, никто не видел. Появлялся он либо ночью, либо ранним утром, когда деревня ещё спала. Люди просыпались, а на пороге стоит, ждёт мука, картофель.
— Это Машка, — шептались бабы, крестясь и оглядываясь на лес. — Это её рук дело. Она с лесом знается, он ей помогает.
— Не Машка, — возражали другие. — Это сам лес. Потому что мы его не рубили, не жгли, не обижали. Вот он и благодарит.
Маша, слыша эти разговоры, только улыбалась и молчала. Пусть думают что хотят. Главное, что люди сыты, что дети не плачут по ночам от голода. А остальное неважно.
Люди пекли, запах свежего хлеба разносился по деревне, и на миг всем казалось, что всё будет хорошо.
Сушёными ягодами и грибами Иван с Татьяной щедро делились с односельчанами. Не потому, что у них было много, нет, в самый раз. Но они помнили: в таких делах надо делиться. Сегодня ты отдал последнее соседу, завтра сосед отдаст тебе. Иначе не выжить.
Татьяна раздавала сушёную малину детям, заваривала из неё чай — от простуды, от слабости, от тоски. Иван носил сушеные грибы тем, у кого совсем мало было еды. А Маша лечила готовила укрепляющие сборы трав, отдавала Татьяне, чтобы та давала нуждающимся.
И с охоты мало кто возвращался с пустыми руками. Лес кормил: зайцы сами бежали под стрелы, глухари сами падали в силки, лоси выходили на опушки и стояли, будто ждали выстрела. Не жалко было, знали: так надо, чтобы выжить.
В это страшное время лес прокормил всех.
В один из дней, когда опустились морозы, снег уже встал, плотно укрыв землю, в их дальнюю деревню пришла женщина.
Она появилась на околице под вечер, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени легли поперёк улицы. Шла она медленно, спотыкаясь, почти волоча ноги. За спиной узелок, в котором, наверное, было всё её богатство, а за руки держались двое детей: девочка лет пяти и мальчик, чуть постарше. Все трое невероятно худые, только кожа да кости, глаза впалые, губы потрескавшиеся, щёки ввалились так, что проступали скулы. Одежда висела мешком, не по размеру, словно с чужого плеча.
Женщина дошла до первой избы и села прямо на снег у забора. Сил идти дальше не было. Дети прижались к ней, замерли, глядя перед собой пустыми, ничего не выражающими глазами. Они не плакали, слёзы кончились ещё когда они видели, как умирает от голода бабушка.
Из домов начали выходить люди. Смотрели, шептались, вздыхали. Кто-то принёс краюху хлеба, кто-то кружку молока, кто-то старый, драный тулуп, чтобы укрыть замёрзших детей.
— Откуда ты, родимая? — спросила бабка Дуся. — Кто такие? Как звать?
Женщина подняла голову. Глаза у неё были мутными, ничего не видящими, не то от голода, не то от усталости.
— Марфа, — прошептала она, и голос её был сухим, как прошлогодний лист. — Издалека, из Борисовки мы, шли пешком. Долго шли. Страшно там у нас, голод, пошли искать.
Бабка Дуся перекрестилась, оглянулась на соседей.
— Ко мне пойдёте, — сказала она твёрдо. — У меня места хватит, печь большая, тепла много. А там, бог даст, отъедитесь, отогреетесь.
Женщина попыталась встать, чтобы поклониться, но ноги не слушались. Двое мужиков подхватили её под руки, повели к Дусиной избе, детей взяли на руки, лёгких, как пёрышки, почти невесомых.
СЕГОДНЯ ТРИ ЧАСТИ!!! ТРИ!!!
Вечером, когда Марфу отпоили горячим отваром из трав, накормили жидкой кашей, еды скитальцам давали понемногу, чтобы не повредить истощённый желудок, и уложили на печку, она рассказала то, от чего у слушающих волосы вставали дыбом, а слёзы текли по щекам.
— Голодно там, очень голодно. Умирают много. Каждый день кого-то хоронят, а хоронить уже некому. Маленькие не выдерживают. Старики и дети первыми уходить стали, угасали.
Марфа замолчала, глядя в огонь, пляшущий в печи. Глаза её были сухими, потому что плакать она уже разучилась. Бабка Дуся сидела рядом, теребила край платка, а на лавке молча слушали соседи — пришли узнать, что за беженцев приняла старуха.