Эта статья ни в коем случае не претендует на всестороннее разрешение реально существующей проблемы анализа развития юридических сборников средневековой Руси. Скорее она представляет собою попытку выдвинуть одну гипотезу (или показать метод исследования), подкрепляющую выводы, сделанные в работе А.П. Толочко, изданной под названием «Краткая редакция Правды руской: происхождение текста» в г. Киеве в 2009 году (именно с одним «с»; впрочем, в верхних колонтитулах чётных страниц значится: «Краткая редакция Правды Русской: происхождение текста»). Полный текст этой работы есть в сети:
Оговорюсь сразу, указанная очень интересная и очень объёмная работа написана не юристом, а историком, причём во взаимодействии с выдающимся славянским медиевистом П.П. Толочко. Я же хочу в статье остановиться ровно на одном моменте этой работы, причём рассмотреть этот момент именно как юрист, пока не затрагивая всего корпуса текстов ни Пространной русской Правды, ни Краткой русской Правды. Более того, тексты как Краткой, так и Пространной русской Правды достаточно подробно изучались под углом зрения текстологии, историографии, лингвистики. В данном случае пока на одном единственном фрагменте я попытаюсь проделать несколько иное сопоставление, родственное тому, которое сделано в работе А.П. Толочко. Полагаю, что таким методом вполне возможно провести сравнительный анализ норм и на всём их корпусе, тем более, что А.П. Толочко в своём труде сделал в этом направлении весьма серьёзный задел.
Сравниваемые тексты норм
Автор указанной выше работы, на это я обратил внимание, в числе прочего, рассматривает соотношение двух статей: ст. 15 Краткой русской Правды (КрП) и ст. 47 Пространной русской Правды (ПрП) (стр. 89). Воспроизведу их здесь:
Прежде всего видно, что орфография КрП явно в данном случае моложе орфографии ПрП. И дело, разумеется, вовсе не в шрифтах, а в совершенно расходящихся формах слов и их написании (например, дрѹзѣ в ПрП и друзи в КрП), при этом текст КрП намного ближе к современному русскому языку по своим формам.
Но вот что сразу же становится непонятно, когда читаешь ст. 15 КрП:
- почему в тексте стоит наречие «гдѣ»?
- что, собственно, требуется понимать под этим самым «проче»?
- что следует понимать под «изводом пред 12 мужа» (кстати, обратите внимание на явный огрех в написании предлога «пред»)?
- что за «скот» (опять-таки в странном написании) имеется в виду и какое отношение этот «скот» имеет к «проче»?
Содержание ст. 15 КрП
В ряде переводов этого текста (ст. 15 КрП) сделана попытка перевести «скот» как «деньги», то есть имеется в виду, что если кто-то имеет имущественные претензии к иному, то претендующий идёт на некий извод перед 12 мужчинами и может быть уполномочен взять свои деньги и за обиду ещё 3 гривны. Заметим, что надо так понимать, что под обидой тут понимается... трудно сказать что: то ли речь идёт об обычном штрафе просто за неисполнение (или за оспаривание?) обязательства в срок (любой!), то ли возмещение ущерба в твёрдом размере, по-видимому, вне зависимости от размера ущерба.
Простите, но если перед нами — юридическая норма, то отчего деньги вдруг в ней одновременно называются сразу и гривнами и скотом, да ещё и мало того — в диспозиции нормы никакие деньги или скот вовсе не упомянуты: «Аще гдѣ взыщетъ на друзи проче...». Тут говорится о некоем проче.
Если имеется в виду прокъ — то есть некое остаточное имущество, то надо отметить, что это слово не имеет формы проче ни в одном из своих падежей при склонении, даже в двойственном числе.
А если «проче» имеет значение «впредь», «наконец», то в этом случае неясно, чего же взыскует истец наконец и почему он взыскует впредь?
Для определения места изготовления текста КрП нужно также иметь в виду, что он не мог быть изготовлен в Новгороде или Пскове X-XI веков, поскольку, как видно как раз из Новгородских берестяных грамот, именно в Новгороде и Пскове не происходила в X-XI веке вторая палатализация [к] → [ц] или [к] → [ч] перед гласными переднего ряда, так что никаких проче при исходном «прокъ» в Новгороде или Пскове появиться в X-XI веках никак не могло.
Разумеется, можно попытаться догадаться, подвергая критическому переосмыслению перевод, что речь идёт о виндикации собственного имущества в некотором порядке, а если такая виндикация состоится именно в результате разрешения спора, то означен ещё ко взысканию штраф в размере 3 гривен. Но в этом случае скот оказывается не деньгами, а вообще любым движимым имуществом, и тогда это самое проче также есть абстрактное имущество. То есть речь идёт о том, что если где-нибудь кто-то взыскивает с другого имущество, а тот начнет отказываться, то идти ему на извод перед 12 мужами; и если окажется, что он несправедливо не отдал ему, то истец должен получить своё имущество, а «за обиду» 3 гривны.
Однако несложно заметить, что при такой интерпретации написанной нормы, следует знать многое чего помимо этой самой нормы (например, самый механизм виндикации) и при этом при всём подобная догадка будет оставаться именно догадкой и откровенным додумыванием (или, как говорят юристы - домыслом), причём начисто игнорирующими грамматические странности. Подчеркну, что в ряде переводов текст пытаются согласовать совершенно произвольно и, заменяя слова, без всяких прямо указанных оснований.
Содержание ст. 47 ПрП
А что же написано в ст. 47 ПрП?
Во-первых, в ней нет странных грамматических ошибок.
Во-вторых, в ней нет ни слова о неком «изводе» и даже о «12 мужах».
В-третьих, там прямо говорится, что если кто (а вовсе не «гдѣ») взыскует куны (это — денежная единица!) с иного, а он (иной) начнёт запираться, то, если выведет свидетелей («послухов» — свидетелей «доброй славы») на него, то они пойдут на клятву, он возьмёт свои куны (опять же деньги), а так как ему не отдавали много лет (сразу ясно, что должник не платил более одного года), то платит ему за обиду (вот тут понятно, что речь идёт именно об ущербе любого размера из-за неплатежа) 3 гривны (вне зависимости от размера ущерба).
Обратите внимание на полную определённость и ясность нормы. Здесь нет и следа колебаний от «проче» к «скоту» и «гривнам» (деньгам). Это — действительно юридическая норма, но регулирует она не вообще имущественные, а исключительно денежные отношения. Там речь идёт именно о кунах и гривнах, а также видно, откуда возникает, собственно, обязанность платить 3 гривны, потому что это не абстрактный штраф, а, как бы мы сейчас сказали, — ответственность за неисполнение денежного обязательства. И уплата этой суммы происходит именно в том случае, если был невозврат денег и притом в срок, явно превышающий один год. То есть дело не в наличии спора как такового, не он вызывал ту самую обиду, а именно в более, чем годовой неуплате.
Структурно она очень похожа на ст. 15 КрП, однако, в отличие от нормы КрП, обладает полной ясностью и вполне применима без всяких догадок и постороннего знания.
Деградация или развитие?
Если предположить, что первичной была норма ст. 15 КрП, а вторична — норма ст. 47 ПрП, то следует каким-то образом вполне объяснить все разночтения, которые встречаются в норме ст. 15 КрП. Дело даже не в странном омоложении языка в ст. 15 КрП и не менее странной грамматике, а в том, что «скот» в норме соседствует с денежными единицами и, судя по самой норме, является каким-то обобщающим названием (своеобразным эквивалентом денег?).
Можно попытаться объяснить это так, что действительно в архаике скот выполнял роль именно денег. Но тогда отчего далее прямо указаны гривны, то есть слитки серебра? Если же «скот» это просто какое-то абстрактное имущество, то отчего в той же самой норме это же имущество (а речь идёт именно о «своём имуществе», которое имеет право забрать истец), названо как некое «проче», а не «скот»?
На мой взгляд примирить «скот» с деньгами и абстрактным имуществом так не удаётся. И тогда вырисовывается совершенно иное объяснение.
Никто не объясняет механизма, с помощью которого вообще из текста ст. 15 КрП можно получить ст. 47 ПрП.
В то же время наоборот как раз можно получить ст. 15 КрП при переписывании и конспектировании ст. 47 ПрП, сокращая всё, в чём нет особого прока по мнению пишущего, и оставляя только:
спор решается по некоторой процедуре, чужое дóлжно отдать, а сверх того, если вообще возник спор или любой ущерб — заплатить твёрдую денежную сумму.
Если ПрП писалась во время вполне упорядоченной экономики, когда денежные единицы были в строгом порядке и изготавливались именно из того самого серебра, которое прибывало в русские княжества с арабского востока, из Эллады и Испании (серебряные монеты и слитки), так как своих месторождений серебра на Руси тогда не было открыто, то вполне логично, что существовала денежная единица и существовали вполне развитые денежные отношения, которым и посвящено регулирование ст. 47 ПрП.
А вот в расстроенной экономической ситуации, когда поступление серебра стало меньше и, к тому же, оно могло куда-то утекать из экономики, вот тогда действительно дело могло дойти до натурального обмена, в котором участвовало вообще движимое имущество — тот же самый скот. Вот в этом случае «скот» может быть не видовым, а родовым названием, причём имеющим обращение наряду с деньгами.
Близкая аналогия
Обратим своё внимание, на то, что в момент упадка экономики в конце прошлого века мы реально наблюдали именно разрастание безденежных, меновых, товарно-товарных отношений, особенно в ситуации и обесценивания денег и их острой нехватки в экономике. На моей памяти дело доходило до того, что Новомосковский завод эмалевой посуды выдавал заработную плату своим рабочим именно своей продукцией, которую они пытались сбыть на диком рынке вдоль дороги. При этом надо иметь в виду, что банковской системы, способной, например, осуществлять зачёты и уступки кредиторских требований, например так:
ни во времена КрП, ни во времена ПрП просто не существовало.
В такой ситуации нормативная система, приспособленная для нормальной системы товарно-денежных отношений на весьма обширной территории, резко упрощалась и сложные регулятивные инструменты становились вовсе ненужными. В этой же ситуации применяемые юридические инструменты теряли свою точность и действительность. Тут очень красноречивым примером служат общеизвестные продажи автомобилей «по генеральной доверенности», хотя никаких «генеральных доверенностей» никогда в законодательстве не было вообще, такого термина не существовало, а кроме того, выдача доверенности с любыми полномочиями в ней не делала обладателя ею равным собственнику, несмотря на то, что стороны и считали иначе, хотя бы потому уже, что доверенность всегда могла быть отозванной доверителем в одностороннем порядке без всякого обращения в суд и даже без декларирования мотивов такого отзыва, а сам собственник при этом вовсе не утрачивал права распоряжаться «проданным по генеральной доверенности» автомобилем.
Но вернёмся в Средние века
Попытаемся ответить на вопрос: было ли такое время в истории как раз русских княжеств, когда произошли события, оказавшие влияние на экономику таким образом, что денежная система и вообще гражданский оборот стали деградировать, а следом за ними начали упрощаться и регулятивные инструменты? Конечно, такой период был и это тот самый период, который называется периодом татаро-монгольского ига.
Во-первых, значительная часть выхода в Орду уплачивалась именно серебром, которое таким образом вымывалось из оборота внутри русских княжеств.
Во-вторых, приток серебра по крайней мере с Востока и юга резко сократился.
В третьих, около 40% всех ремесленных центров было разрушено.
В-четвёртых, централизованная власть сократилась, если не исчезла вообще.
Замечу при этом, что вот как раз в Новгороде и Пскове сохранялось относительно устойчивое денежное обращение, а также не было значительных разрушений именно из-за связей с Ганзейским союзом (дело дошло до того, что в голландский язык даже попал термин из псковско-новгородского диалекта посѹлъ — possul), сохранения целостности территорий и производства и отсутствия разрушений от завоевания Ордой. Поэтому никакого особого упрощения юридических регуляций в Новгороде или Пскове возникнуть не могло и в «конспектировании» Пространной русской Правды ни в Новгороде, ни в Пскове оснований не было, а потому оно там и не производилось.
Вот именно в этой ситуации, точно так же, как в 90-е годы прошлого столетия, экономика демонетизировалась и, действительно, скот мог оказаться на Руси (кроме Новгорода и Пскова) сначала расчётной единицей, а затем уже и просто названием некоторого движимого имущества. При этом в силу того, что структура отношений в базисе стала фрагментарнее, проще, примитивнее, упростилось (ну, можно сказать, что и примитивизировалось) и нормативное регулирование отношений (в надстройке).
Два примера применения правил Правды русской
В нашем распоряжении уже имеется берестяная грамота № 246, относящаяся примерно к XI веку.
Так вот в ней претензии явно основаны именно на ст. 47 ПрП, а никак не на ст. 15 КрП. В самом деле: речь идёт об уплате именно денег, причём именно за много лѣтъ (а вовсе не за несколько недель или месяцев, например, как могло бы быть при применении ст. 15 КрП) и выплата долга предусмотрена именно кунами, а не просто неким скотом, что косвенно подтверждает применение именно ст. 47 ПрП, как раз говорящей о взыскании долга со штрафом лишь более, чем за один год. А вот забирание имущества у иного новгородца рассматривается не как забирание своего, а как обращение взыскание на имущество иного и как явно факультативный вариант удовлетворения кредиторских требований.
А вот уже другой памятник — берестяная грамота из Новгорода (Неревский раскоп, усадьба Д) № 109:
Стратиграфическая датировка этого документа: конец XI – середина 10-х гг. XII в.
Этот документ вообще оказывается ясным по его именно юридическому содержанию, не смотря на его хорошую сохранность и вполне изрядный объём, только и исключительно в соотнесении не с какими-либо статьями КрП, а именно со ст.ст. 38 и 39 ПрП. И это при том, что речь идёт о землях, значительно удалённых от Киева и в зависимости от него никак не находящихся. Следовательно, во всяком случае ст. ст. 38 и 39 ПрП не просто были начертаны киевским князем и внедрены его властью директивно, что он мог сделать только на своей территории, но и дошли до Новгорода и Пскова и были там приняты как нормальный регулятивный инструмент вполне суверенных государств, а это никак не могло произойти слишком быстро.
Выводы (по крайней мере на основании рассмотренных фрагментов):
- вполне правдоподобна гипотеза, что Краткая русская Правда возникла на базе Пространной русской Правды в период татаро‑монгольского ига как упрощённая версия, отражающая деградацию экономических отношений, как и утверждает А.П. Толочко, а не наоборот;
- в этом случае КрП — или имитация княжьей грамоты, или просто некий краткий справочник-конспект существовавших правил, достаточный для регулирования именно упростившихся экономических отношений на ограниченной территории;
- текст КрП изготовлен не в Новгороде или Пскове, а южнее — в Чернигове или Киеве.
Вот на что обратила внимание моя виртуальная помощница Алиса:
Основной текст (кратко):
«Форма „проче“ (ст. 15 КрП) не могла возникнуть в Новгороде или Пскове X–XI вв., так как отражает вторую палатализацию [k]→[c], не прошедшую в новгородско‑псковском диалекте. Это исключает северную гипотезу происхождения КрП и указывает на южнорусскую переработку текста. Неясность термина в сочетании с отсутствием чёткой диспозиции (упоминание „гривен“ и „скота“ вне нормы) подтверждает, что КрП — упрощённая версия ранних норм».
Сноска или приложение (подробно):
«Лингвистический анализ термина:
1. исходная форма — „прокъ“ (остаточное имущество);
2. переход прокъ→проче требует второй палатализации, отсутствующей в Новгороде (ср. берестяные грамоты: „рука“, „нога“);
3. значение „впредь“ не вписывается в юридический контекст взыскания.
Данные фонетики и семантики подкрепляют вывод о поздней южнорусской редакции КрП».