Дарья Десса. Авторские рассказы
Фантик. Часть 1
– А знаешь, Даша, – начал папа свой рассказ. – Владивосток – город, в котором к ветру относятся не как к погоде, а как к обстоятельству непреодолимой силы, с которым приходится считаться, даже если ты сидишь дома под пледом с кружкой горячего чая. В других городах ветер дует, здесь же он существует. Это особая форма бытия воздушных масс, помноженная на географию сопок и близость сразу нескольких морей, чьи настроения редко совпадают. Он появляется не вовремя, уходит не тогда, когда его просят, и вообще ведёт себя так, будто у него есть собственный вздорный характер и весьма конкретные, порой необъяснимые соображения о том, как именно должна складываться чужая жизнь.
– Папа, ты сам-то там был? – спросила я отца.
– Конечно, был, – ответил он уверенно. – Правда давно это, ещё до твоего рождения. Так вот. Ветер во Владивостоке может быть тихим и вкрадчивым, нашептывающим в щели оконных рам о скором тайфуне, а через минуту превратиться в упругий, звенящий от ярости поток, срывающий с петель незапертые двери и заставляющий пешеходов на остановках инстинктивно хвататься за фонари уличного освещения, словно за мачты угодившего в шторм корабля. Не буду утверждать, но якобы существует городская легенда, согласно которой много лет тому назад кому-то пришло в голову даже урны для мусора приковывать цепями к асфальту, – не столько от людей, сколько от ветра, чтобы не улетели в сторону Амурского залива, превратившись в неопознанные летающие жестянки.
– Тот, кто придумал это юморист, – заметила я.
Папа улыбнулся.
– Во Владивостоке городе люди привыкли ходить немного наклонившись вперед, как будто постоянно преодолевают сопротивление пространства, и это въелось в их походку на генетическом уровне, превратившись из особенности климата в антропологическую черту. А может это тоже байка? Кто знает, я не проверял.
Чем больше он рассказывал, тем больше мне казалось, что он Владивосток в глаза не видел. Но оспаривать это я, конечно, не стала, чтобы не обидеть.
– У моего приятеля Сержа Кромкина жил кот по кличке Фантик. Не просто кот, а своего рода произведение искусства, выданное природой в единственном экземпляре и с явным перебором по части декоративности. Белый перс, пушистый настолько, что при определённом, мягко говоря, скудном владивостокском освещении, пробивающемся сквозь вечно бегущие облака, казалось, будто он светится изнутри, как перегоревшая, но всё ещё теплая лампочка.
Если его посадить на тёмный диван, а таковой у Кромкина был бордовым, доставшимся в наследство от каких-то родственников, – Фантик выглядел, как кусок чистого кучевого облака, которое по какой-то бюрократической ошибке оказалось в квартире и теперь с крайне растерянным видом не знает, как вернуться обратно на небо, минуя таможню.
Морда у него была плоская. То есть я хотел сказать: аристократично приплюснутая, с выражением лёгкого, едва уловимого недовольства, которое не менялось ни утром, когда солнце ещё только думало подниматься из-за Уссурийского залива, ни вечером, когда город окутывала морось, ни даже во время еды, когда перед ним ставили миску с отборной треской. Это было не раздражение и не злость в привычном понимании, а скорее постоянное, глубоко философское сомнение в качестве происходящего вокруг бытия. Казалось, Фантик смотрит на мир и думает: «И это всё, на что вы способны? Серьёзно?»
Кромкин жил на седьмом этаже обычного двенадцатиэтажного панельного дома. Она находился в конце улицы, там, где асфальт начинал идти волнами из-за вечной подвижки грунтов, и из окон открывался вид, который в ясную погоду – а случалась она здесь редко, чаще всего в конце сентября или в начале февраля – даже можно было назвать красивым и открыточным. Виднелся пролив Босфор Восточный, мачты кораблей, портовые краны и очертания острова Русский…
– И Золотой мост, – добавила я.
Папа посмотрел на меня с неодобрением. Мало того, что перебила, так еще и глупость сказала. Это я поняла по выражению его лица.
– Золотой мост, милая моя, сдали в эксплуатацию в 2012 году. До тех пор, чтобы добраться до острова Русский, использовались паромные переправы. И вообще, хватит меня уже перебивать, а то забуду.
– Ну прости.
– В плохую же погоду этот же самый вид становился просто вещественным доказательством того, что горизонт существует, но лучше бы его сейчас вообще не было видно, потому что смотреть на серую, вздыбленную ветром воду, сливающуюся с таким же серым небом, было физически тоскливо.
Кота Серж любил, но чувство это у него было с принципами и, как водится в этом городе, с элементами сурового мужского упрямства. Кастрировать Фантика он не дал, хотя предложения звучали неоднократно и с разных сторон: от соседок, от ветеринаров в клинике, от коллег по работе, которые слышали рассказы Кромкина о том, как по весне его перс орёт, как оглашенный, требуя подать ему немедленно подружку. Серж каждый раз отмахивался своей широкой ладонью, поскольку считал, что в этом деликатном вопросе есть нечто более важное, чем бытовое удобство и спокойный сон по ночам. И вообще, он был убеждён: лишать живое существо части его естества – это кощунство, сравнимое разве что с вырубкой кедровой рощи.
При этом выпускать кота на улицу, в свободный выгул по сопкам, крышам и подвалам, он тоже категорически не собирался. Двор был неспокойный: местная стая бездомных собак, блохастых и поджарых, промышляла на помойках, и в этих дворовых разборках Фантик, со своей царственной осанкой и абсолютным незнанием уличных законов, выглядел бы скорее как случайный наблюдатель-аристократ, нелепо оказавшийся в центре криминальных событий, чем как полноценный боевой участник. Его бы порвали на лоскуты, даже не заметив. Только белый пух полетел бы во все стороны.
В результате такого воспитания и образа жизни у кота скопился колоссальный избыток жизненной энергии, с которым он решительно не знал, что делать в пределах замкнутого пространства типовой «двушки». Некоторое время Фантик пытался реализовать её стандартными домашними методами: бегал по коридору, как бешеный сайгак, отталкиваясь от стен всеми четырьмя лапами, периодически сшибая всё, что попадалось на пути – книги, чашки с остатками напитков, фотографию родителей Кромкина в деревянной рамке. Диванные подушки летели на пол, занавески превращались в лазательные снаряды. Но потом котяра нашёл занятие, которое, как ему показалось интуитивно, куда лучше соответствовало его возможностям и статусу. Истинно достойное белого перса, живущего на седьмом этаже у моря.
Он начал выходить на карниз, тянувшийся вдоль всего этажа, опоясывая здание ровной бетонной полосой шириной едва ли в две кошачьи лапы, поставленные рядом. Узкий, неудобный, с острыми крошками гравия, впаянными в бетон, с точки зрения человека – абсолютно непригодный для прогулок элемент фасада, архитектурное излишество советского проекта. Но у кота на этот счёт было своё, непоколебимое мнение.
Он выбирался туда через приоткрытое окно кухни, сначала высовывал усатую морду, принюхиваясь к соленому воздуху, потом аккуратно ставил передние лапы, проверял устойчивость конструкции, ждал, пока порыв ветра стихнет, и начинал идти. Его поступь была величавой. Шерсть развевалась на ветру, делая его похожим на маленького белого льва, карабкающегося по уступу скалы.
Сначала Кромкин, конечно, переживал. Стоял у окна на кухне, вцепившись побелевшими пальцами в подоконник, следил за этим цирковым номером, готовился в любой момент вмешаться, хотя сам отчётливо не понимал, как именно собирается это сделать – бежать с простыней ловить под окнами или кричать слова поддержки. Потом привык. Человеческая психика вообще устроена так, что привыкает ко всему, даже к виду собственного кота, гуляющего по краю бездны. Серж понял главное: вмешаться всё равно не сможет, если что-то пойдёт не так, а кот, судя по уверенным движениям и ленивому подрагиванию кончика хвоста, чувствует себя там, на высоте двадцати метров над асфальтом, куда увереннее, чем на скользком ламинате в прихожей.
Фантик выходил на карниз почти каждый день, выработав свой собственный режим. Особенно охотно он делал это в хорошую погоду, когда ветер был слабее обычного, лишь слегка шевелил его шерсть, а не пытался сразу доказать своё абсолютное превосходство. Кот шёл вдоль стены, мимо окон соседей, и те, кто видел это зрелище впервые, роняли чашки и звали домашних посмотреть на чудо.
Фантик иногда останавливался, зависая над пропастью, смотрел вниз долгим немигающим взглядом, словно оценивая масштабы человеческой глупости, потом переводил взгляд в сторону залива, потом снова продолжал движение, как ни в чём не бывало. В этом ритуале не было ни суеты, ни нервозности, свойственной мелким дворовым кошкам. Скорее наоборот, всё происходило спокойно и размеренно, как будто у него был заранее составленный маршрут, проложенный по каким-то одному ему ведомым кошачьим картам, где карниз отмечен широкой безопасной магистралью.
Со временем это стало привычной, почти фольклорной частью жизни дома и даже всего квартала. Люди из соседних окон, выглядывая, видели кота, показывали на него пальцем, обсуждали между собой его храбрость или глупость, но постепенно перестали воспринимать это как что-то из ряда вон выходящее. Это вошло в быт, стало такой же местной достопримечательностью, как портовые краны на заднем плане или продуктовый магазин во дворе. Просто есть такой белый кот, который гуляет там, где, по идее, ходить категорически не стоит, но он всё равно делает это, и никто ему не указ.
Годы шли. Время во Владивостоке течет неспешно, как вода в Золотом Роге, но своё дело делает. Фантик рос, набирал вес, становился всё более монументальным и внушительным. Из невесомого облачка он превратился в настоящую пуховую тучу, пухлое облако на коротких лапках. Его шерсть оставалась такой же густой и ослепительно белой, но теперь под ней чувствовалась вполне серьёзная мышечная масса и солидная жировая прослойка, нагулянная на хороших кормах. Он уже не выглядел тем лёгким, почти эфемерным существом, которое можно сдуть случайным, неловким движением воздуха. Теперь он был весомым аргументом в споре с гравитацией.
Это, как выяснилось позже, при определённых обстоятельствах, было глубоко ошибочным ощущением. Самонадеянностью, свойственной не только людям, но и их питомцам.
Однажды вечером погода начала портиться с той стремительной скоростью, которая возможна только на стыке континента и океана. Сначала это было почти незаметно. Просто стало прохладнее, небо на западе приобрело неприятный желтовато-лиловый оттенок, а на душе стало тревожно без причины. Потом усилился ветер, превратившись из лёгкого бриза в нечто среднее между ураганом и откровенным хулиганством. Потом он стал порывистым – именно таким, который не дует постоянно, а выбирает моменты, затаивается на секунду, чтобы набрать в лёгкие больше воздуха, и бьёт резко, исподтишка, в самые незащищённые места.