Телеграмму она прочитала три раза. Потом сложила пополам, убрала в карман фартука и пошла мыть руки.
Кран в почтовом отделении капал. Полина держала ладони под холодной струёй дольше, чем надо, смотрела, как вода стекает в серую раковину, и думала ни о чём. Потом вытерла руки о полотенце, висевшее на гвоздике рядом, и вышла в зал, где Нюра Самохина уже раскладывала на стойке квитанции.
– Полин, ты чего белая такая? - спросила Нюра, не поднимая глаз.
– Жарко. Натопили вчера.
– Ага, жарко в ноябре. Иди домой, что ли.
Полина не пошла домой. Она вернулась к своему столу, достала телеграмму из кармана и прочитала ещё раз. Просто чтобы убедиться, что не привиделось.
«ПОЛИНА ПРИЕЗЖАЙ ПРОСТИ ЧТО УМИРАЮ БЕЗ ТЕБЯ ВЕРА»
Сестра Вера жила в Малых Ключах. Двадцать два километра от Краснозёрска, если по прямой, по той дороге, что летом ещё ничего, а как ударят дожди, так и трактор не пройдёт. В октябре Полина ездила на попутке, шофёр Колька Дробот подбросил до развилки, потом полтора километра пешком по полю, и Вера вышла встречать, ещё крепкая, только кашляла.
– Ты похудела, - сказала тогда Полина.
– Да ладно тебе. Садись чай пить.
Про болезнь они говорили мало. Вера не любила этого разговора, отмахивалась, говорила «пройдёт», «не смотри так», «нашла о чём». Фельдшер из Малых Ключей, Иван Семёнович Кравец, написал Полине в сентябре короткое письмо: «Приезжайте, когда сможете. Пока держится, но дело серьёзное». Полина это письмо тоже перечитывала несколько раз. И тоже клала в карман. И тоже думала: вот на следующей неделе. Вот Колька поедет. Вот дорога подсохнет.
А дорога не подсыхала. Ноябрь лёг враз, холодный и мокрый, небо затянуло серым, и Полина всё откладывала.
Она и сама не могла объяснить, почему. Транспорта не было, это правда. Колька ездил раз в неделю по вторникам с почтой, а сегодня была пятница. До вторника четыре дня. Полина смотрела на эти четыре дня, как на стену.
Нюра подошла к её столу и заглянула через плечо.
– Что там?
Полина прикрыла телеграмму рукой. Потом убрала руку. Нюра прочитала, помолчала.
– Это Вера твоя?
– Она.
– Так езжай.
– На чём?
– Ну, не знаю. Пешком иди. Двадцать километров, не сто.
– Нюр, ты в своём уме?
– А ты в своём? Сестра умирает, а ты тут сидишь.
Полина встала. Взяла сумку. Нюра смотрела на неё серьёзно, без улыбки, и Полина вдруг поняла, что та права, что эти слова «пешком иди» были не шуткой и не издёвкой, а просто правдой, самой обычной, которую она сама не могла себе сказать.
– Я возьму отгул, - сказала Полина.
– Да кто тебя держит. Иди уже.
Дома она оделась быстро. Тёплые чулки, сапоги, пальто с вытертым воротником, платок поверх. Взяла авоську, сунула туда буханку хлеба, которую утром купила, банку варенья, что стояла на полке с лета, и несколько кусков сахара, завёрнутых в газету. Посмотрела на эту авоську и подумала: вот дура, Вера умирает, а ты ей варенье несёшь. Но ничего не убрала.
На улице было серо и сыро. Облака висели низко, почти цеплялись за крыши. Полина вышла на главную улицу, повернула к окраине и пошла.
Краснозёрск кончился быстро: последний дом, огород с пожухлой ботвой, потом поле, потом дорога, уходящая в сторону Малых Ключей. Грязь схватилась морозцем, но ненадёжно, под ногами чавкало и оседало. Полина шла и смотрела под ноги.
Она думала о Вере.
Они были совсем разные, всю жизнь. Вера старше на три года, всегда первая, всегда права, всегда знала, как надо. Мать говорила: «Полинка, ты у меня мягкая, а Верка жёсткая, вот вам и пара». Жёсткая Вера вышла замуж за Гришу Ермакова, уехала в Малые Ключи, родила двух сыновей, схоронила Гришу в семьдесят третьем и осталась одна. Мягкая Полина осталась в Краснозёрске, вышла за Федю Горелова, прожила с ним восемнадцать лет, пока Федя не переехал в Свердловск к другой, и тоже осталась одна. Сыновья Веры разъехались, Полинина дочка Таня жила в Новосибирске. И вот они обе одни, на расстоянии двадцати двух километров, и Полина год уже всё собирается, всё откладывает, а Вера пишет: прости, что умираю без тебя.
За полем пошёл лесок, редкий, берёзовый. Здесь ветер притих. Полина шла по колее, оставленной каким-то трактором, держалась за промёрзшие края, чтобы не съехать в грязь, и говорила себе: ещё пять километров. Ещё четыре. Ещё три.
В леске она остановилась передохнуть. Прислонилась к берёзе, достала из кармана телеграмму, уже смятую, прочитала ещё раз.
«ПРОСТИ ЧТО УМИРАЮ БЕЗ ТЕБЯ».
– Дура ты, Верка, - сказала она вслух. Берёза молчала.
Полина убрала телеграмму и пошла дальше.
Смеркалось рано. К пяти часам небо потемнело, в лесу стало не видно ни зги, и Полина поняла, что засветло не дойдёт. Она шла уже часа три, устала, авоська тянула руку, ноги промокли. Впереди должна была быть деревня Лопухи, пять дворов, где жила семья Сивковых, она их знала, разносила им когда-то почту.
Огонёк в окне она увидела издалека и пошла прямо на него.
Сивковы открыли сразу. Старый Тимофей Сивков, маленький, сухой, в телогрейке, посмотрел на Полину, на её сапоги, на авоську и сказал только:
– Заходи. Чего стоишь.
В доме было тепло, пахло щами и дымком. Жена Тимофея, Настасья, немедленно поставила на стол тарелку, достала хлеб, налила чаю.
– Ты куда в такое время? - спросил Тимофей, садясь напротив.
– В Малые Ключи. К сестре.
– Ночью?
– Так получилось.
Тимофей посмотрел на неё внимательно, как смотрят на людей, которые сами не очень понимают, что делают.
– Сестра-то как?
– Больна. Телеграмму прислала.
Настасья поставила ещё кружку и уселась рядом.
– Оставайся до утра, - сказала она. - Куда ночью по грязи. До Малых Ключей ещё километров двенадцать, не меньше.
– Нет. Я пойду.
– Дак темно же.
– Луна будет. Я дорогу знаю.
Тимофей поднялся, вышел куда-то. Полина пила чай и слушала, как Настасья рассказывает, что корову они продали по осени, старая стала, молока мало, что сын Митька обещал приехать на Новый год, что дорогу совсем разбили, никто не чинит, а управа жалоб не слушает. Полина кивала и думала о Вере.
Тимофей вернулся с фонарём. Жестяным, старым, но с целым стеклом.
– Возьми. Отдашь, когда будешь назад.
– Спасибо, Тимофей Палыч.
– Да ладно. Сестра, она сестра и есть. Иди уж.
Он вышел с ней на крыльцо, показал рукой:
– Прямо по дороге, потом у сломанной сосны налево, там поле, потом опять лес, и Малые Ключи уже. Часа два, не больше.
– Знаю, спасибо.
– Ты смотри под ноги. Там у речки мост плохой, не торопись.
Полина кивнула и пошла. Сзади ещё слышала, как скрипнула дверь, и всё.
Ночь была не такая страшная, как казалось с крыльца. Луна вышла, правда. Белая, холодная, осветила дорогу, поле впереди, тёмную полосу леса за полем. Полина шла и светила фонарём под ноги, хотя с луной можно было и без него.
Она думала о том, как Вера учила её плести косу. Ей было лет восемь, Вере одиннадцать. Вера стояла сзади, заплетала и ворчала: «Да не вертись ты, Полинка, не вертись». А потом заплела и сказала: «Ну вот, красиво». Полина побежала смотреться в зеркало, а зеркало было маленькое, только лицо видно, и она стала прыгать, чтобы увидеть косу, и опрокинула табуретку. Вера смеялась.
Полина шла и думала: почему не ехала? Весь октябрь. Весь ноябрь. Она говорила себе: дорога, транспорт, работа, холода. Но она знала, что это не то. Она боялась увидеть Веру слабой. Веру, которая всегда первая, всегда права, которая встречала её на крыльце и говорила «садись чай пить», не ждала, что кто-то будет жалеть, и сама не жалела. Полина боялась увидеть эту Веру лежащей, тихой, маленькой. Боялась, что не справится, заплачет или скажет что-то не то, и станет хуже, чем если бы не приехала.
Это была, конечно, глупость. Она понимала это сейчас, в темноте, на промёрзшей дороге, с авоськой в руке и фонарём, одолженным у Тимофея Сивкова.
Мост через речку она прошла осторожно, как и велел Тимофей: одна доска посередине прогнила, нога провалилась по щиколотку, но удержалась, не упала. Постояла на том берегу, отдышалась.
– Ничего, - сказала она вслух. Просто так, чтобы слышать голос.
И пошла дальше.
Малые Ключи показались около десяти. Пять огней в окнах, потом шесть, потом она узнала дом Веры: крайний слева, с рябиной у забора, с покосившейся калиткой, которую Гриша всё собирался починить, да так и не починил, и теперь она уже двенадцать лет стоит и скрипит.
Полина подошла к калитке. Постояла. Огонь в окне горел. Она подняла щеколду и вошла.
Она поднялась на крыльцо и постучала.
Внутри было тихо. Потом послышались шаги, медленные, шаркающие. Потом голос:
– Кто там?
– Вера, это я. Открой.
Тишина. Долгая, странная. Потом звук засова.
Вера стояла в дверях в байковом халате, в шерстяных носках, с лампой в руке. Она похудела сильно с октября. Лицо стало резче, виски запали. Но смотрела она так же, как всегда: прямо, твёрдо, без всякой слабости.
– Полина? - сказала она.
– Я.
– Ты пешком, что ли?
– Пешком.
Вера помолчала. Потом посторонилась:
– Заходи. Чего на пороге стоять.
В доме было тепло: печь топили с вечера, угли ещё держали жар. На столе стоял самовар, уже не горячий, но тёплый. Рядом два стакана в подстаканниках, блюдце с сахаром, хлеб нарезанный, полотенце сверху. Полина посмотрела на всё это и не сразу поняла.
– Ты ждала меня? - спросила она.
Вера поставила лампу на комод. Повернулась. И вот тут что-то в ней дрогнуло, что-то самое маленькое, почти незаметное, но Полина это увидела.
– Надеялась, - сказала Вера коротко.
– Вер, ты что написала в телеграмме. «Умираю», написала.
– Ну написала.
– Ты зачем так написала?
Вера села на стул у стола. Сложила руки.
– А как ещё писать, Полин. Ты ж не едешь. Я уж не знала, что думать.
– Дорога же.
– Дорога. Ну да. - Вера посмотрела на неё. - Ты пешком пришла, значит дорога всё-таки прошла.
Полина поставила авоську на лавку. Достала хлеб, банку варенья, сахар в газете. Вера смотрела на всё это молча.
– Варенье принесла, - сказала Полина.
– Вижу.
– Ну и что.
– Ничего. Малиновое?
– Смородиновое. Малинового не было.
– Тоже хорошо.
Вера встала, подняла крышку самовара, потрогала рукой.
– Остыл. Подожди, разогрею.
– Сиди, я сама.
– Ты гостья. Сиди.
Они помолчали. Полина сняла пальто, повесила на крючок. Разулась: один сапог промок насквозь, она поставила его к печке. Села на лавку.
– Иван Семёнович писал мне, - сказала она. - В сентябре.
– Знаю, - ответила Вера, не оборачиваясь. - Я ему говорила, чтоб написал.
– Почему сама не написала?
– Потому что ждала, что ты и так приедешь.
Полина смотрела ей в спину. В байковый халат с цветочками, потёртый на плечах. В узел волос на затылке, всегда аккуратный, и сейчас тоже аккуратный, хотя руки уже немного дрожали, она видела это, когда Вера несла лампу.
– Прости меня, - сказала Полина.
Вера не ответила сразу. Возилась с самоваром, подкладывала щепки, раздувала.
– Не за что прощать, - сказала она потом. - Приехала же.
– Пришла.
– Пришла. Ну и пришла. Садись к столу.
Они сидели за столом долго. Самовар закипел и пел тихо, по-своему, Полина в детстве думала, что самовар разговаривает, и никак не могла понять, про что. Вера разлила чай по стаканам, поставила варенье в розетках, придвинула хлеб.
– Ешь. Ты же голодная.
– Немного.
– Сколько шла?
– С обеда. В Лопухах у Сивковых остановилась. Тимофей Палыч фонарь дал.
– Тимоша добрый, - кивнула Вера. - Мы с ним ещё с тех пор, как Гриша был жив, знаемся. Огород у него почти не осталось, старые совсем.
– Я видела.
Вера помешала чай. Посмотрела в окно, там темнота и своё отражение.
– Сыновья звонили, - сказала она. - Артём говорит: мама, переезжай к нам. В Тюмень. А куда я в Тюмень. Я тут тридцать лет прожила.
– И что ты им сказала?
– Сказала: поживём, увидим.
– Вер, а правда, может переехать? Артём же зовёт.
– Нет.
– Почему?
– Потому что я не хочу быть на шее у Артёма. - Вера сказала это твёрдо, без обиды, просто как факт. - Там жена у него, дети, своё всё. А я кто там буду?
– Мать.
– Мать, да. Но всё равно чужое. - Она взяла кусок сахара, подержала. - Ты понимаешь?
Полина понимала.
– Я тут привыкла, - продолжала Вера. - Вот здесь у меня печка. Вон там рябина. Гришина могила в трёх километрах, я хожу. Ну и куда мне в Тюмень.
– Тяжело же одной.
– Тяжело. Ну, всякое тяжело. - Вера отпила чаю. - Ты-то как?
– Нормально.
– Работаешь всё?
– Работаю. Куда деваться.
– Таня как?
– Звонит. На Новый год обещает приехать.
– Обещает, - повторила Вера, и в этом слове было всё: и понимание, и усмешка, и сочувствие.
Полина намазала хлеб вареньем. Смородиновое, тёмное, густое, такое же, как делала мать. Она откусила и поняла, что очень голодна, что шла семь часов и почти ничего не ела.
– Вкусно, - сказала она.
– Ещё бы. Я этой смородины нынче ведра четыре собрала. Руки потом неделю красные были.
– Тебе нельзя было.
– Знаю, что нельзя. А смородина не знает, что мне нельзя.
Они помолчали. Хорошо, как в детстве бывает молчание, когда ничего не надо говорить.
– Вер, - сказала Полина. - Ты правда написала «умираю».
– Правда.
– Ты умираешь?
Вера посмотрела на неё прямо.
– Иван Семёнович говорит, что нет. Говорит, держусь. Таблетки новые привезли из района, пью. Говорит, полегчало.
– А сама ты как думаешь?
– Думаю, что поживём. - Пауза. - Но написала так, потому что хотела тебя увидеть. Пока вижу ещё.
У Полины что-то сжалось в горле. Она взяла стакан, сделала глоток, поставила.
– Ну вот, - сказала она. - Видишь.
– Вижу. - Вера улыбнулась, и улыбка у неё была та же самая, что в детстве, немного кривоватая, с одной стороны больше. - Ты всё такая же. Платок набок.
Полина потрогала платок, поправила.
– Ты всё такая же, - ответила она. - Замечаешь.
Ночью Полина постелила себе на диване в горнице. Вера принесла одеяло, тёплое, пахнущее лавандой, и подушку.
– Ноги не замёрзнут?
– Не замёрзнут.
– Там ещё тулуп на вешалке, если что.
– Спи, Вер.
– Сплю.
Вера ушла к себе, и скоро всё стихло. Полина лежала под одеялом и слушала, как потрескивает, остывая, печка. Как за окном шумит рябина, лёгкий ночной ветер. Как тихо дышит дом.
Она думала: вот я лежу в Вериной горнице, с мокрым сапогом у печки, с авоськой, где пустая банка из-под варенья. Пришла пешком двадцать километров, провалилась в речку, шла с чужим фонарём по ночному полю. И зачем это всё было откладывать.
Потому что боялась. Ну и что теперь.
Вера жива. Самовар пел. Варенье было смородиновое, как у матери.
Полина закрыла глаза.
Утром пришёл Иван Семёнович Кравец. Он жил через три дома, приходил к Вере через день, проверял. Маленький, лысоватый, в неизменном синем халате поверх пиджака, с потёртым чемоданчиком.
Полина открыла ему дверь. Он посмотрел на неё с удивлением.
– Сестра? - спросил он.
– Сестра. Полина. Вы мне писали.
– А, Полина. - Он кивнул, прошёл в сени, повесил шапку. - Приехали всё-таки.
– Пришла. Пешком.
Иван Семёнович остановился, посмотрел внимательнее.
– Пешком из Краснозёрска?
– Вчера вечером. Была у Сивковых, в Лопухах.
– Н-да, - сказал он. Ни осуждения, ни удивления, просто что-то обдумывающее. - Ну и хорошо. Вы вовремя. А то бы и правда не застали.
Полина посмотрела на него.
– Ей хуже?
– Нет. Сейчас получше. Но месяц назад было плохо. - Он взял чемоданчик. - Одиночество тоже болезнь, знаете. Иногда хуже той, что в теле.
Он прошёл к Вере, и оттуда послышался их разговор, негромкий, деловой: «давление как», «и нормально», «принимали таблетки», «принимала», «спать как». Полина поставила чайник, нарезала хлеб, достала масло.
Когда Иван Семёнович вышел, она налила ему чаю.
– Как она?
– Держится. - Он взял стакан. - Вы надолго?
– Посмотрю. Отпрошусь на недельку, может.
– Недельку. - Он немного помолчал. - Вы оставайтесь подольше, если можете. Ей сейчас нужны люди рядом. Разговоры, обычная жизнь. Это лучше половины таблеток.
Полина кивнула.
– Я останусь.
Вера вышла к чаю причёсанная, в другом халате, этот был синий в белый горошек, получше первого. Она посмотрела на нарезанный хлеб, на масло, на Полину у плиты.
– Ты зачем хозяйничаешь, я сама.
– Сиди.
– Не привыкла, чтоб за меня.
– Привыкай.
Вера фыркнула, но села.
– Иван Семёнович что сказал?
– Сказала, что ты держишься.
– Держусь. - Вера взяла хлеб с маслом. - Куда деваться.
– Говорит, тебе нужны люди рядом.
– Говорит он. - Но что-то в голосе было другое, тихое. - Сухарь ещё тот, а всё равно дело говорит.
Они позавтракали. Полина помыла стаканы, Вера насыпала корм курам, хотя Полина говорила: «Сиди, я сама». Вера не сидела. Вера никогда не сидела, это было ясно.
– Расскажи про Таню, - сказала Вера, когда вернулась. - Она замуж не собирается?
– Говорит: некогда. Работает.
– Работает. - Вера снова так говорила, что в одном слове всё. - Ты ей пишешь?
– Пишу.
– И она?
– Звонит. Пишет, когда есть время.
– Когда есть время, - повторила Вера. - Полин, ты не обижаешься на неё?
Полина подумала.
– Нет. Она живёт. Это хорошо.
– Хорошо, конечно. Только скучно без них.
– Скучно.
Они помолчали, и в этом молчании было что-то общее у них обеих, что они давно знали и никогда не говорили вслух: что дети уезжают, что это правильно, что это всё равно больно, и ничего с этим не сделаешь.
– Вер, - сказала Полина. - Я останусь на месяц.
Вера посмотрела на неё.
– Работа как же?
– Отпрошусь. У меня отпуск не гулянный с прошлого года. Возьму за свой счёт, если надо.
– Полин, не надо из-за меня.
– Буду я слушать, что надо, что не надо. Останусь и всё.
Вера помолчала. Смотрела в окно на рябину. Та стояла голая уже, только несколько кистей ягод осталось, красных, мёрзлых.
– Ладно, - сказала она тихо.
Полина позвонила в Краснозёрск с почты в Малых Ключах, там был один телефон, у Антонины Зуевой, почтальонки местной. Нюра взяла трубку сразу, как будто ждала.
– Ну как? - спросила она без предисловий.
– Жива Вера. Я дошла.
– Слава богу. Долго шла?
– До ночи. В Лопухах заходила.
– У Сивковых, что ли?
– У них.
– Добрые люди. Ну и что теперь?
– Останусь на месяц. Ты скажи Виктору Николаевичу.
Виктор Николаевич был начальником почты, человеком правильным, но негибким. Нюра помолчала.
– Скажу. Он поворчит.
– Пусть. У меня отпуск с прошлого года.
– Знаю. Ладно, скажу. - Пауза. - Полин, ты молодец.
– Да что молодец. Надо было раньше ехать.
– Надо было. Но лучше поздно.
Полина подержала трубку.
– Нюр, спасибо. За вчера.
– Да что я сделала.
– Сказала «пешком иди». Это ты сделала.
Нюра засмеялась в трубку, негромко.
– Ну и иди на здоровье. Давай.
Они попрощались. Полина повесила трубку и вышла на улицу. Антонина Зуева стояла на крыльце, курила.
– Звонили домой? - спросила она.
– На работу. Сестра я тут, у Ермаковых.
– А, Вера Михайловна. Знаю её. Хорошая женщина, только одна совсем. - Зуева затянулась. - Ну и хорошо, что приехали. Ей люди нужны.
– Пришла. Пешком.
Зуева посмотрела на неё иначе, с уважением.
– Из Краснозёрска?
– Оттуда.
– Н-да. - Она покачала головой. - Ну значит надо было.
Месяц в Малых Ключах прошёл не так, как Полина думала. Она думала: буду ухаживать, варить, носить, помогать. И носила, и варила, и помогала. Но главное было другое.
Они разговаривали.
Не про болезнь, не про детей, не про то, что тяжело и скучно, хотя и про это тоже. Они говорили про всё, про что никогда не говорили раньше, потому что некогда было или потому что казалось: ну, всегда успеем. Про то, как мать учила их шить и как Вера шила хорошо, а Полина всё время путала нитку. Про то, как отец привёз им однажды из города два апельсина, и они делили их долго, с торжественностью. Про Гришу Ермакова, каким он был до болезни, каким смешным, как пел по праздникам, всегда чуть не в тон. Про Федю Горелова, которого Полина почти никогда не вспоминала, а тут вспомнила, и не со злостью, а просто, как часть прошлого.
– Ты его так и не простила? - спросила однажды Вера.
– Простила уже, наверное. Давно.
– Это хорошо.
– Смешно просто. Столько лет злилась, а теперь смотрю: ну и что. Жизнь прошла, не остановилась же.
– Не остановилась, - согласилась Вера.
По вечерам Полина топила печку. Вера сидела рядом, в кресле, с вязаньем, хотя пальцы не очень слушались, и всё равно вязала. Самовар пел своё. В окне была чернота и звёзды, когда облаков не было.
Иван Семёнович приходил через день. Говорил: «лучше». Потом говорил: «хорошо». На третьей неделе сказал: «Вера Михайловна, вам бы так и жить». Вера ответила: «Я бы рада». Он посмотрел на Полину, потом снова на Веру и сказал только: «Ну так живите».
В первых числах декабря Полина засобиралась домой. Нюра написала: начальник отпустил ещё на неделю, но больше нельзя, почта не резиновая. Полина написала ответно: еду.
Накануне вечером они сидели как обычно. Самовар, стаканы, блюдце с сахаром. Вера разлила чай, придвинула хлеб.
– Ну, завтра едешь, - сказала она.
– Еду. Колька Дробот обещал подвезти, он в Краснозёрск за почтой.
– Это хорошо.
– Не пешком хоть.
– Не пешком.
Помолчали.
– Приедешь на Новый год? - спросила Вера.
– Приеду. Вместе с Таней, если она доберётся.
– Вместе с Таней хорошо было бы. - Вера взяла кусок сахара, откусила. - Давно не видела её.
– Она выросла.
– Все выросли. - Пауза. - Полин, ты не жалеешь, что осталась?
– Нет.
– Тебе тут не скучно было?
– Вер, смешная ты. Скучно. С чего скучно.
Вера смотрела в стакан. Потом подняла глаза.
– Я рада, что ты пришла, - сказала она. Просто, без лишнего. - Вот так пришла. Пешком, в ночь. Я когда услышала «это я», думала, привиделось.
– Не привиделось.
– Не привиделось. - Вера кивнула. - Это я понимаю теперь.
Полина обхватила стакан руками, тёплый от чая.
– Я сама не знаю, что меня держало. Всё откладывала.
– Знаю, что. Боялась увидеть, как мне плохо.
– Ну.
– Вот и «ну». - Вера чуть усмехнулась. - Дурочка ты, Полин. Мне лучше, когда ты здесь. Плохо, когда одна.
– Теперь знаю.
– Теперь знаешь, - согласилась Вера. - Поздновато, но ладно.
За окном была ночь, декабрьская, ранняя. Рябина под окном стояла голая совсем, ягоды склевали птицы. Самовар остывал, пел всё тише. Две женщины сидели за столом с чаем, и обеим было, наверное, по-разному хорошо, но одинаково тепло.
Утром Колька Дробот заехал в половине восьмого. Погудел у калитки. Полина вышла в пальто, с сумкой. Вера стояла на крыльце.
– Пиши хоть, - сказала она.
– Буду писать.
– И не пропадай.
– Не пропаду.
Они обнялись. Вера крепко держалась, руки у неё были худые, но держалась крепко.
– Езжай, - сказала она. - Кольке скажи, пусть не гонит, дорога скользкая.
– Скажу.
Полина пошла к машине. Обернулась у калитки. Вера стояла на крыльце, маленькая в байковом халате, без платка, на декабрьском ветру. Помахала рукой.
Полина помахала в ответ.
Колька тронул машину. Деревня поплыла назад, потом кончилась. Началась дорога, поле, лес вдали. Знакомая дорога, та самая, по которой Полина шла месяц назад с авоськой и чужим фонарём. Только теперь было светло и сухо, мороз прихватил грязь намертво.
– К сестре ездили? - спросил Колька, не отрываясь от дороги.
– К ней.
– Как она?
– Лучше стала.
– Это хорошо, - сказал Колька просто, как говорят про погоду.
Полина смотрела в окно. Мелькали берёзы, поле, снова берёзы. Где-то там, в стороне, были Лопухи, и Тимофей Сивков, у которого одолженный фонарь так и остался, она отдаст в другой раз, и скоро опять будет Краснозёрск, почта, Нюра, стол у окна.
Она подумала про телеграфную ленту, ту самую, с Вериными словами. Лента уже, наверное, в корзине или в мусоре, короткие слова на бумажной полоске. «Прости что умираю без тебя». Но Полина помнила её наизусть, каждое слово. И думала, что, наверное, будет помнить долго.
Потому что иногда нужно вот такое, страшное, написанное в отчаянии, чтобы взять и пойти. Даже по грязи, даже ночью, даже с мокрым сапогом.
Лес расступился, впереди показались первые дома Краснозёрска. Колька притормозил у знака.
Полина ехала домой.
Иван Семёнович Кравец заходил к Вере всю зиму, через день, с чемоданчиком. В феврале сказал: «Значительно лучше». В марте добавил: «Почти совсем». Вера ответила: «Я же говорила, пройдёт». Он пожал плечами: «Пройдёт, это когда есть кому прийти».
Может, вы тоже вспомните кого-то, кому давно не писали.
Оставайтесь со мной, чтобы не пропустить следующую историю❤️