На воскресенье Анна не спала всю ночь. Лежала в своей кровати, отгороженной занавеской, смотрела в потолок, слушала, как скребутся мыши за стеной и думала. О Кузьме, о Клавдии. И чего только она им сделала, что ненавистью так и брызжут. О том, что Нюрка, которую все считают юродивой, видит больше, чем зрячие. И о том, что идти к Агафье значит признать, что есть такие люди, как их не назови, которые живут наперекор всем законам природы. Но и не идти тоже нельзя. Она устала жить в постоянном страхе и оставалась только эта ведьма, которая хоть может быть что-то ей скажет дельное.
Она поднялась затемно, умылась ледяной водой, оделась. Взяла с собой немного хлеба, пару картофелин, завернутых в тряпицу. Не знала, с чем идут к ведьме, но пустые руки носить не привыкла. Немного подумала и положила в карман на всякий случай денежку.
- Дочка, ты чего это вскочила-то, как нахлестанная, - подала голос с печи баба Шура. Узнав, что та собирается к Агафье, остановила Анну.
- Больно уж рано. Она, чай, спит еще. Да если и не спит, то в такую рань нечего ходить. Поешь сперва, кто знает, сколько ты там пробудешь. На сытое-то брюхо все легче дела делать. Я счас встану, печку затоплю, кашу вчерашнюю разогрею.
Пока завтракали, Шура подсказала, что Агафья по батюшке то Семеновна будет, толковала, как Анне лучше разговор вести, хоть сама-то ходила только когда спину надсадила. Там ей вовсе не до разговоров было, хоть криком кричи. Анна кивала головой, соглашалась со всем.
День потихоньку просыпался. Шура задула лампу. Светло уж стало, керосин нечего зря жечь. Анна собралась, взяла узелок в руки и вышла на улицу. Утро выдалось серое, невеселое. Небо висело над деревней тяжелым ватным одеялом, и солнце сквозь него не пробивалось. Анна шла по улице, кутаясь в шаль. Она не хотела идти к Агафье. Боялась. Не того, что скажут люди, люди и так уже все сказали. Боялась чего-то другого, глубокого, почти детского, ведьма. Но раз решила, то отступать уже поздно.
Анна вспоминала, как Нюрка торопливо говорила, что надо их бояться, что они плохие. А потом и вовсе убежала, мелко перебирая ногами, оставляя на снегу цепочку частых следов.
Дорога на край деревни показалась необыкновенно длинной. Анна шла, и с каждым шагом чувствовала, как деревня остается позади, не только домами, заборами, огородами, но и сплетнями, взглядами, шепотом. Здесь, на отшибе, было тихо. Снег лежал нетронутый. Дом Агафьи стоял на краю оврага, низкий, вросший в землю, с маленькими оконцами. Так обычно и описывались в сказках жилища ведьм. Анна остановилась у калитки. Сердце колотилось, как у первоклашки перед первой линейкой. Она вдруг подумала: а что, если все, что говорят про Агафью, правда? Если она и впрямь ведьма. Если травы ее не просто травы, а зелье. Если она та, кто может и вылечить, и сглазить, и отвести беду, и навести.
- Ну и пусть, - проговорила Анна вслух, сама не зная, кому,. - Хуже, чем сейчас, уже не будет.
Она толкнула калитку, прошла по расчищенной дорожке, постучала.
Дверь открылась не сразу. Анна, уже подумала, что Агафья не откроет, не захочет связываться, как вдруг дверь скрипнула, и на пороге появилась она в темном платке, с лицом совсем не старушечьим, с глазами, которые смотрели так, будто видели насквозь.
- Чего пришла? - спросила Агафья без приветствия. Голос глухой, ровный, Анне показалось, что в нем нет злости. Только усталость.
- К вам, - ответила Анна, и голос ее дрогнул. - Больше не к кому.
- Заходи, — сказала Агафья и отступила в глубь избы. - Чего на морозе стоять.
Анна переступила порог, и ее сразу обдало теплом, запахом трав, сушеных грибов, печеного хлеба. Анна остановилась, не зная, куда сесть, куда деть узелок, куда деть себя.
- Садись, - Агафья кивнула на лавку у печи. - Раздевайся. Чай будешь пить.
- Я вот принесла, - Анна протянула узелок. - Хлеб, картошка. Не знаю, как у вас.
— Как у нас, - усмехнулась Агафья, принимая узелок. - У нас так, гость с хлебом, добрый гость. Садись, говорю.
Анна уселась на лавку и ее словно прорвало. Она торопливо говорила и говорила о том, как встретилась с Нюркой, как та остерегала ее. И про то, что плясать научат не забыла сказать.
Агафья задумалась. Ей было понятно, что Кузьма придумал очередную гадость. Она хоть и жила на отшибе, сплетни-то знала все не хуже деревенских. Сами же бабы ей выкладывали, когда приходили лечить своих ребятишек или сами захварывали.
Как перед глазами увидела, как изменился тогда в лице Кузьма, когда Верещагин говорил о ссоре возле колодца. Получается, что сам того не желая, он подсказал Кузьме, кто ему может пригодиться в кляузных делах. Только вот не получалось разгадать, почему они учительницу то плясать хотят научить. Нюрка обычно никогда не придумывала. Говорила то, что слышала. Только вот в силу своей глупости что-то могла понять по своему.
И тут Агафья расхохоталась. Анна вытаращила на нее глаза, ничего не понимая. А та, вытирая слезы, выступившие от смеха объявила.
- Не плясать они тебя научат, а попляшешь ты от их наветов. Поняла? Видно и впрямь они что-то задумали. Скорей всего накатали донос в район. Так что, готовься, приедут с проверкой к тебе. А чего ж ты ко мне пришла? Я не начальник, не парторг. Я ведьма, прости господи. Меня саму выгнать могут. Давно собирались.
- Я знаю, - сказала Анна, и в голосе ее вдруг прорвалось то, что она сдерживала все эти дни. - Я знаю, что вы не ведьма. Я знаю, что вы человек. Самый настоящий человек из всех, кого я здесь встретила. И я пришла потому, что больше некуда.
Она замолчала, поняв, что говорит слишком громко, слишком откровенно, для женщины, которую вся деревня обходит стороной. Но Агафья не перебила, не усмехнулась, не прогнала. Сидела, смотрела на нее, и в глазах ее темных, глубоких было что-то, похожее на боль. Или на узнавание.
- Не хочу, чтобы они победили, - сказала Анна тише.- Я их ничем не обидела. Я просто приехала сюда работать. Я детей учу. Я стараюсь чтоб дети умными росли.
Голос ее сорвался. Она закрыла лицо руками и заплакала тихо, беззвучно, как плачут, когда сил уже нет, а надо держаться.
Агафья молча сидела и ждала, пока Анна выплачется. Только когда всхлипывания затихли и Анна подняла лицо, мокрое, красное, Агафья подвинула к ней кружку.
- Пей, - сказала. - Мята. Успокаивает.
Анна отхлебнула. Чай был горячий, чуть горьковатый, с запахом лугового разнотравья. Тепло разлилось по груди, по рукам, по ногам, и плакать вдруг перехотелось. Осталась только пустота и странная, непривычная легкость будто она сбросила что-то тяжелое, что тащила на себе несколько дней.
- Я не ведьма, - сказала Агафья, глядя в кружку. - Травы это от матери, а у той от ее матери. Она лечить умела. И меня научила. А люди всегда боятся того, чего не понимают. Война была, голод, страх. Им нужно было на кого-то злость вылить. Вот и выбрали меня. Сначала шептались, потом креститься стали, потом ведьмой назвали. А я не ведьма. Я простой человек. Который много видел и много потерял.
- Я слышала про вас, -ответила Анна тихо. - Мне Верещагин рассказывал. Тут, в овраге, возле вашего родника.
Агафья подняла на нее глаза.
- Верещагин, - повторила она. - Добрый человек. Тоже одинокий. Тоже чужой здесь. Мы с ним как две сосны на краю леса. Вместе держимся, чтобы не вывернуло.
Они помолчали. В печи потрескивали дрова, в избе становилось все уютнее, теплее, будто стены отгораживали их от деревни, от сплетен, от Кузьмы с Клавдией, от письма.
- Что мне делать? - почти прошептала Анна. - Скажите, Агафья Семеновна. Вы старше, вы мудрее. Что мне делать?
Агафья долго молчала. Смотрела на огонь в печи, на лампадку в углу, на свои руки, лежащие на столе, темные, в морщинах, с натруженными пальцами.
- Терпи, - ответила Агафья. - Делать больно это по-ихнему. А по-твоему терпи. Но терпи не как овца перед закланием. Терпи как дерево. Которое ветер гнет, но не ломает. Которое корнями в землю вросло. Которое знает: весна придет и снова листья распустятся.
Анна слушала, и слова эти падали в нее, как семена в сухую землю. Она не знала, прорастут ли. Но что-то в них было что-то живое, настоящее, то, чего ей так не хватало в последние дни.
- А что до проверки, то не бойся. - усмехнулась Агафья. - Приедут, увидят учительницу, которая детей учит, тетради проверяет, увидят детей, которые к ней бегут, как к родной. Может, и разберутся. Должны разобраться.
- А если не разберется?
- Если не разберутся, значит, не судьба, - Агафья вздохнула. - Уедешь. Найдешь другое место. Будешь там детей учить. А эти. Со своей злобой, со своими сплетнями. И будут вспоминать тебя как свет в окне, который погас.
Анна посмотрела на нее. В глазах Агафьи стояла такая глубокая, древняя печаль, что Анна вдруг поняла: она говорит не только о ней. Она говорит о себе. О своей жизни, которая прошла на отшибе, в тени, в шепоте и крестном знамении. О том, что могло бы быть, но не случилось.
- Агафья Семеновна, - продолжила Анна тихо. - А вы не хотите уехать? Отсюда? От людей, которые так жестоки к вам.
- Куда? - перебила Агафья, и в голосе ее прозвучала такая усталость, что Анна замолчала. - Куда мне ехать? Я здесь корни свои пустила. Выдерни меня, я и засохну.
Она еще посидели. Анна поднялась, оделась. На пороге обернулась.
- Агафья Семеновна, - сказала она.- Спасибо вам. Я приду еще. Если можно.
- Приходи, ответила Агафья. - Только не с бедой. Просто так приходи. Чай пить. Разговаривать.
- Обязательно, - сказала Анна, и в голосе ее прозвучало что-то новое, чего не было еще сегодня утром.
Она вышла на улицу. Мороз ударил в лицо, снег под ногами скрипел громко. Анна шла, и ей было не страшно. Теперь у Анны было место, куда можно прийти просто так, поговорить.
А в избе на краю деревни Агафья долго стояла у окна, глядя на удаляющуюся фигурку. Потом перекрестила ее широким крестом, каким крестила только самое дорогое.