Весна пришла в совхоз «Заря» раньше, чем её ждали: снег сошёл за три дня, и дорога к школе раскисла так, что сапоги тянуло к земле на каждом шагу. Нина Григорьевна шла, огибая лужи, и думала об одном, о Ленке. О том, что сказал ей вчера завуч.
Он сказал это буднично. Как говорят про погоду или про починку крыши в спортзале.
«Нина Григорьевна, Соколову забирают. Тётка из Свердловска приехала, опекунство оформила. В пятницу увезут.»
Она тогда промолчала. Кивнула. И только дома, сидя за столом с остывшим чаем в граненом стакане, поняла, что не может так. Просто не может.
Ленке было четырнадцать. Маленькая, острая, как гвоздь, с косами, которые она заплетала сама, криво и туго, потому что никто не учил. Родители погибли в аварии шесть лет назад. Грузовик на скользкой дороге, зимой, на перегоне между Сосновкой и районным центром. Ленка тогда была дома, с соседкой. Соседка потом сказала: «Хорошо, что дома осталась.» И это, наверное, было правдой. Только Ленка с тех пор никогда не плакала при людях. Никогда. Нина Григорьевна знала точно: ни разу за три года, пока она была её классным руководителем.
Зато читала. Читала всё, что давали, и всё, что не давали. Брала книги тайком из учительской, возвращала без напоминаний. Писала сочинения, от которых у Нины Григорьевны что-то сжималось в груди, потому что там было слишком много правды для четырнадцатилетнего человека.
И теперь эту девочку везли к тётке-алкоголичке.
Ленка сидела у окна в пустом классе после уроков. Нина Григорьевна вошла и не стала делать вид, что зашла случайно.
«Ленка, ты знаешь?»
Девочка обернулась. Глаза спокойные, как всегда. Только руки держали карандаш слишком крепко.
«Знаю. Тётя Шура приехала вчера. Говорила с Клавдией Семёновной.»
Клавдия Семёновна была директором интерната. Женщина строгая, но не злая. Просто привыкшая к тому, что бумаги решают больше, чем люди.
«И как ты?»
Ленка пожала плечом. Маленькое такое движение, почти незаметное.
«Нина Григорьевна, она родня. Других нету. Так Клавдия Семёновна говорит.»
«А ты сама хочешь ехать?»
Тишина. Карандаш лёг на парту. Ленка посмотрела в окно, там было небо, весеннее, голубое с белым, и грач сидел на ветке тополя и орал что-то своё.
«Не хочу. Но тётя Шура родня. Опекунство.»
Нина Григорьевна подошла и села на соседнюю парту. Не за учительский стол, нет. Просто рядом, как равная.
«Ленка, а если я усыновлю?»
Девочка повернулась так быстро, что чуть не смахнула карандаш.
«Вы?»
«Я.»
«А... можно?»
«Не знаю. Но попробовать можно.»
Ленка долго смотрела на неё. Потом сказала тихо, почти шёпотом:
«Нина Григорьевна, вы одна живёте. Вам зарплату маленькую платят. И комната у вас одна, я же знаю, в общежитии.»
«Знаю, что знаешь.»
«Вам откажут.»
«Может, и откажут.»
«И зачем тогда?»
Нина Григорьевна не ответила сразу. Она смотрела на грача, который всё сидел на тополе и орал.
«Потому что попробовать надо. Понимаешь? Не попробуешь, потом всю жизнь думать будешь.»
Ленка кивнула. Медленно, серьёзно.
«Вы завтра поедете?»
«Завтра.»
«Я подожду здесь.»
«Учись пока, Ленка. Просто учись.»
В районо Нина Григорьевна попала к инспектору Зинаиде Петровне. Женщине лет пятидесяти, в очках с толстыми стёклами и в блузке с жабо. Кабинет у Зинаиды Петровны был аккуратный, с фикусом у окна и стопками папок на стеллаже. Пахло пылью и немного чернилами.
«Присаживайтесь, Нина Григорьевна.»
Нина Григорьевна присела. Сказала прямо, без предисловий:
«Я хочу взять под опеку Соколову Елену, ученицу шестого класса второй совхозной школы. Она сирота, её сейчас хотят отдать тётке. Тётка пьёт. Девочка способная, я её три года веду.»
Зинаида Петровна сняла очки. Протёрла стёкла неторопливо, без спешки.
«Нина Григорьевна, я вас понимаю. Сочувствую. Но вы понимаете, что существует процедура?»
«Понимаю. Я прошу объяснить, что нужно сделать.»
«Ну, во-первых, жильё. У вас что?»
«Комната в общежитии, двенадцать метров.»
Зинаида Петровна вздохнула. Не жестоко, просто устало.
«Этого недостаточно. На двух человек нужно минимум восемнадцать метров. Это норма.»
«Понятно. А если комнату расширить?»
«Вы в очереди на квартиру стоите?»
«Стою. Седьмая.»
«Ну вот. Пока подойдёт очередь... Нина Григорьевна, девочку-то куда деть пока? В интернате она до пятницы, потом тётка забирает, это законно оформлено.»
«А тётка... вы проверяли?»
«Проверяли, конечно. Жильё у неё есть, работает на заводе. Официально придраться не к чему.»
«Она пьёт.»
Зинаида Петровна снова надела очки. Посмотрела на Нину Григорьевну долго и, кажется, честно.
«Нина Григорьевна, мало ли кто пьёт. Это не основание для лишения прав. Пока закон нарушений не видит, мы ничего не можем сделать. Вы сами понимаете.»
«Понимаю.»
«Кроме жилья, нужны ещё справки о доходах. У вас зарплата?»
«Восемьдесят шесть рублей.»
«На двоих... это трудно. Норма прожиточного минимума на ребёнка...»
«Я знаю норму.»
Тишина. За окном по улице прошла лошадь с телегой, скрипнули колёса. Нина Григорьевна сидела прямо и не смотрела в сторону.
«Зинаида Петровна, я понимаю всё, что вы говорите. Я понимаю, что по бумагам у вас нет оснований мне разрешить. Но вы хотя бы скажите: я могу подать заявление?»
«Подать можете. Вам откажут, скорее всего.»
«Но подать могу.»
«Да. Подайте.»
Нина Григорьевна взяла бланк. Села заполнять прямо тут, за маленьким столиком у стены. Зинаида Петровна не говорила ни слова, только смотрела поверх очков, и непонятно было, осуждает или сочувствует.
Может, и то и другое сразу.
Отказ пришёл через четыре дня. Аккуратный, на гербовой бумаге. «В связи с несоответствием жилищных условий...», «в связи с недостаточным уровнем дохода...». Нина Григорьевна прочла его дважды, сложила вчетверо и убрала в ящик стола. Потом долго стояла у окна и смотрела на школьный двор, где мальчишки гоняли мяч. Весна уже взялась по-настоящему: тополя выпустили первые листья, мелкие и клейкие.
В пятницу Ленку увезли.
Нина Григорьевна пришла проститься. Принесла авоську с едой: хлеб, консервы, конфеты в кулёчке. Ленка стояла у крыльца интерната с фанерным чемоданчиком. Тётя Шура была рядом, женщина лет сорока пяти, неплохо одетая, с пухлым лицом и глазами, которые смотрели немного мимо.
«Лена, ты пиши мне,» сказала Нина Григорьевна.
«Напишу.»
«Учебники не бросай. Там в Свердловске школы хорошие.»
«Нина Григорьевна...»
«Что?»
Ленка не договорила. Просто посмотрела и молча взяла авоську. Чемоданчик в одну руку, авоська в другую. Села в машину, которую тётка наняла, и уехала. Нина Григорьевна стояла и смотрела, пока машина не скрылась за поворотом. Долго смотрела, на пустую дорогу, на весеннюю грязь, на след от колёс.
Потом пошла домой. Поставила чайник. Сидела с граненым стаканом и думала ни о чём конкретном.
Май прошёл как-то сразу, не заметила. Ставила оценки, ходила на педсоветы, проверяла тетради. Соседки по общежитию, Тамара и Валентина, пытались её разговорить, но она не давалась. Не из обиды, просто говорить было не о чем. Что говорить? Что пыталась, не вышло? Это все знали.
Письма от Ленки не было.
Нина Григорьевна начала думать: ну и ладно. Привыкнет. Дети привыкают. Восемнадцать лет исполнится, сама всё решит. Может, и не так плохо там всё. Может, тётка трезвеет.
Может.
Она себе это говорила и сама себе не верила.
Письмо пришло в начале июня. Конверт мятый, адрес написан торопливо, почти неразборчиво. Нина Григорьевна узнала руку сразу.
«Нина Григорьевна, здравствуйте. Я живу у тёти Шуры. Комната большая, восемь метров. Тётя Шура добрая, когда не пьёт. Школу нашла, пойду в сентябре. Только здесь никого не знаю и говорить не с кем. Тётя Шура говорит, что я много читаю и это нехорошо, потому что голова дуреет от книг. Я не отвечала, промолчала. Нина Григорьевна, вы как? Вы не скучаете? Я скучаю. Лена.»
Нина Григорьевна прочла письмо. Потом ещё раз. Положила на стол и стала писать ответ, длинный, про книги, про школу, про то, что скучает и что всё будет хорошо. Написала три страницы. Поставила чайник, выпила чай, и ещё раз перечитала то, что написала. Потом взяла конверт и отправила.
Июль был жаркий. В общежитии духота, по вечерам Нина Григорьевна выходила на крыльцо с книгой, читала до темноты. Письма от Ленки приходили раз в три недели, короткие, сдержанные. Про школу, про улицу, про то, что тётя Шура не пьёт уже две недели. Нина Григорьевна отвечала на каждое.
Но тревога не уходила. Тихая, как зубная боль: не кричит, не мешает работать, просто есть. И ночью, когда не спалось, она думала про мятый конверт, про восемь метров, про тётю Шуру, которая добрая когда не пьёт.
Ночь на второе августа была тёплая. Нина Григорьевна проснулась в три часа оттого, что под окном что-то скрипнуло. Она лежала и прислушивалась. Потом решила, что кошка, и снова закрыла глаза.
В четыре часа скрипнуло снова. И ещё раз.
Она встала. Накинула платок, вышла в коридор и дальше, на крыльцо.
На крыльце школы, через дорогу от общежития, в серых предрассветных сумерках, сидел человек. Маленький, скрюченный, с чемоданчиком рядом. Нина Григорьевна пошла через дорогу, не думая, просто пошла, потому что уже знала.
Ленка подняла голову. Лицо серое от усталости, волосы растрепались, одна коса распустилась совсем. И ботинки, рваные на правом носке, стояли рядом на ступеньке, потому что ноги она подтянула под себя.
«Ленка.»
«Нина Григорьевна.»
Больше ничего не сказали. Нина Григорьевна стояла внизу и смотрела на неё. Ленка смотрела в ответ.
«Давно сидишь?»
«С полуночи, наверное. Автобус ночной был до Сосновки, а потом я пешком.»
Сосновка была в двенадцати километрах.
«Пешком двенадцать километров?»
«Я не считала.»
Нина Григорьевна поднялась на крыльцо. Села рядом. Плечи у Ленки были холодные, она это почувствовала, когда взяла её за руку.
«Тётя Шура знает, где ты?»
«Нет. Я ушла вечером, когда она... она не видела.»
«Ленка, тебя искать будут.»
«Наверное.»
«Ты это понимаешь?»
«Понимаю.»
Снова тишина. Предрассветная, с петухами откуда-то издалека, с первыми птицами в тополях.
«Мне некуда было больше,» сказала Ленка тихо. «Понимаете? Совсем некуда. Я думала, думала, куда ехать, и поняла, что только сюда.»
«Ко мне.»
«К школе. Я не знала, дома ли вы.»
Нина Григорьевна посмотрела на рваный ботинок, лежащий на ступеньке. Правый носок был разодран совсем, пальцы наружу. Двенадцать километров. По ночной дороге. В августе.
«Ладно,» сказала она. «Пошли.»
«Куда?»
«Ко мне. Чай поставим. Потом разберёмся.»
Ленка взяла чемоданчик. Потом взяла ботинок. Надевать не стала, понесла в руке. Они пошли через дорогу, в предрассветных сумерках, в тишине.
Тамара и Валентина, соседки по этажу, встретили всё философски. Тамара сказала: «Ну и что, у меня вон брат с семьёй жил три года, пятеро в одной комнате, ничего.» Валентина не сказала ничего, только поставила перед Ленкой тарелку с гречневой кашей, которая осталась с ужина.
Ленка ела молча. Нина Григорьевна сидела напротив и думала о том, что утром надо будет звонить в районо, и в интернат, и вообще надо думать, что делать. Но сейчас было три часа, почти четыре, и за окном светало, и Ленка ела гречку с маслом, сосредоточенно и серьёзно, как будто это было самое важное дело на свете.
«Ленка, ты в педучилище не думала поступать?»
Ленка подняла голову.
«Думала.»
«Серьёзно?»
«Серьёзно. У нас в интернате Клавдия Семёновна говорила, что с моими оценками могут взять сразу в восьмой класс, и тогда педучилище в шестнадцать лет. Но это всё...» Она помолчала. «Это всё было до тёти Шуры.»
«А теперь?»
«Теперь не знаю.»
«А я знаю,» сказала Нина Григорьевна.
Ленка смотрела вопросительно.
«Ты поступишь. Вот как. Сначала разберёмся с тёткой и с бумагами, а потом поступишь. Договорились?»
«Нина Григорьевна, вам же откажут снова. По жилью.»
«Откажут. А потом я встану седьмой в очередь и буду стоять. А ты пока поживёшь здесь. Тамара не против, я уже слышала.»
Тамара из коридора, не заходя, откликнулась: «Не против. Мне не жалко.»
Ленка смотрела на Нину Григорьевну. Смотрела долго, и, кажется, что-то происходило в этом взгляде, какая-то работа внутри. Потом она поставила ложку на тарелку.
«А вас не накажут? За то, что взяли меня?»
«Может, и поругают. Не убьют.»
«А тётя Шура приедет?»
«Приедет, наверное. Но это уже другой разговор. Ты поела?»
«Поела.»
«Тогда иди ложись. Вон диван у Тамары свободный, она разрешит. Утром разберёмся.»
Утром Нина Григорьевна позвонила в районо первой. Не стала ждать, пока позвонят ей. Попросила Зинаиду Петровну. Та взяла трубку сразу.
«Зинаида Петровна, это Нина Григорьевна, учительница из второй совхозной. Соколова Елена у меня. Сама приехала ночью, прошу вас принять это во внимание.»
Пауза на той стороне.
«Нина Григорьевна, это серьёзно. Тётка уже звонила, заявила об исчезновении.»
«Я понимаю. Девочка здорова, накормлена, спит. Я прошу вас приехать и посмотреть лично, прежде чем принимать решение.»
«Это не в моей компетенции...»
«Зинаида Петровна.» Нина Григорьевна говорила ровно, без слёз и без крика. «Я прошу вас. Приехать и посмотреть. Это же можно?»
Снова пауза. Длинная.
«Ладно. После обеда.»
Зинаида Петровна приехала в половине третьего. Вошла в комнату, огляделась. Двенадцать метров, две кровати, стол, шкаф, книги на подоконнике. Ленка сидела у стола и читала. Встала, когда вошли.
«Здравствуйте.»
«Здравствуй. Соколова?»
«Да.»
Зинаида Петровна смотрела на неё несколько секунд. Потом спросила:
«Сама уехала?»
«Сама.»
«Почему?»
Ленка не отводила взгляда.
«Потому что там нельзя учиться. Тётя Шура... она не злая. Но там нельзя.»
«Что значит нельзя?»
«Она шумит по ночам. И гости приходят. Я не могу делать уроки.»
Зинаида Петровна посмотрела на книги на подоконнике. Потом на Нину Григорьевну.
«Нина Григорьевна, вы понимаете, что я не могу просто закрыть на это глаза?»
«Понимаю. Я прошу рассмотреть вопрос об опеке заново. Официально.»
«Жильё у вас не изменилось.»
«Не изменилось. Но я стою седьмой в очереди, а Капустина с мужем выезжают в новый дом, там два человека освобождают комнату. Я разговаривала с комендантом. Если будет основание, то есть опека, они могут дать мне большую комнату вне очереди.»
Зинаида Петровна слушала. Не перебивала.
«А доход?»
«Я беру дополнительные часы. Со следующего месяца сто четыре рубля. Это если без учёта того, что Ленка будет получать пособие по потере кормильца, оно сейчас идёт туда, в Свердловск.»
«Вы всё подсчитали.»
«Подсчитала.»
Зинаида Петровна помолчала. Потом спросила, ни к кому конкретно не обращаясь:
«Чай у вас есть хоть?»
Они сидели за столом все трое. Нина Григорьевна поставила чайник, нашла баранки, которые Тамара принесла утром. Зинаида Петровна пила чай и молчала. Ленка сидела прямо и не притрагивалась к баранке.
«Ешь, Лена,» сказала Нина Григорьевна.
Ленка взяла баранку.
«Нина Григорьевна,» сказала вдруг Зинаида Петровна, ставя стакан. «У вас своих детей нет?»
«Нет.»
«Не хотели или...»
«Не вышло.»
Пауза.
«Бывает.»
Она смотрела на Ленку. Ленка жевала баранку и смотрела в стол.
«Лена, ты хочешь остаться здесь?»
«Да.»
«Ты понимаешь, что это не просто? Тётка может оспорить, будет комиссия, может, не раз...»
«Понимаю.»
«И всё равно хочешь?»
«Всё равно.»
Зинаида Петровна поставила стакан. Вздохнула, тихо, почти беззвучно.
«Нина Григорьевна, я не обещаю ничего. Я скажу только, что заявление на повторное рассмотрение можно подать с новыми обстоятельствами. То, что ребёнок сам ушёл, это обстоятельство. То, что вы берёте дополнительные часы, это обстоятельство. Комиссия соберётся, будут проверки. Это небыстро.»
«Я понимаю.»
«И тётка может приехать.»
«Пусть приезжает.»
Зинаида Петровна поднялась.
«Бланк заявления знаете, где взять?»
«Знаю. Я уже брала.»
Что-то похожее на улыбку прошло по лицу Зинаиды Петровны. Быстро, почти незаметно.
«Ну и берите. Заполняйте.» Она взяла пальто со стула. «Чай хороший, кстати.»
«Грузинский. Высший сорт.»
«Редкость.»
«Тамара из города привезла.»
Зинаида Петровна ушла. Они сидели тихо, Нина Григорьевна и Ленка, и слушали, как стихают шаги в коридоре.
Тётя Шура приехала через неделю. Одна, без мужа, с маленькой сумкой. Нина Григорьевна открыла дверь и увидела женщину, которая выглядела устало, и немного виновато, и немного сердито. Сложное лицо, в общем.
«Вы Нина Григорьевна?»
«Я.»
«Шура. Александра Фёдоровна. Можно войти?»
«Входите.»
Ленки дома не было, она была в школе, на консультации. Нина Григорьевна предложила чай. Александра Фёдоровна села, положила сумку на колени.
«Вы понимаете, что она без спроса уехала? Я чуть не умерла от страха.»
«Понимаю.»
«Я не зверь. Я хотела как лучше.»
«Я верю.»
«У меня комната нормальная. Кормила я её, не голодная была.»
«Александра Фёдоровна,» сказала Нина Григорьевна спокойно. «Я не обвиняю вас ни в чём. Я только говорю, что Лена здесь. Что она хочет остаться и учиться. И что я подала заявление на опеку.»
Александра Фёдоровна смотрела на неё.
«Вам что, жалко её?»
«Жалко.»
«И всё? Из жалости берёте?»
Нина Григорьевна думала секунду.
«Не только из жалости. Она хорошая девочка. Умная. Если её не сломать, из неё выйдет что-то настоящее.»
Александра Фёдоровна помолчала. Погладила сумку на коленях.
«Она всегда с книжками. Ещё маленькая была, к сестре моей приезжала, всё время с книжкой. Сестра говорила: в кого она такая. Родители у них оба простые были, на ферме работали.»
«Значит, сама.»
«Выходит, сама.»
Тишина. Чайник закипел. Нина Григорьевна налила два стакана.
«Александра Фёдоровна, я прошу вас не оспаривать опеку. Пока, по крайней мере. Пусть комиссия сама разберётся. Но если вы сразу будете против, у Лены меньше шансов.»
«А у меня что? У меня ей плохо было, что ли?»
«Не плохо. Просто здесь ей лучше.»
Долгая пауза. Александра Фёдоровна смотрела в стакан.
«Она написала вам, что у меня шумно бывает?»
«Написала.»
«Я пить брошу. Я уже бросала, два месяца не пила.»
«Верю,» сказала Нина Григорьевна. И добавила тихо: «Правда верю.»
Александра Фёдоровна подняла глаза.
«Просто... родная кровь. Сестра погибла, больше некому.»
«Я понимаю. Вы её любите, я вижу. Но иногда любить, это значит отпустить туда, где лучше.»
Это было слишком прямо, может, даже жестоко, и Нина Григорьевна это чувствовала. Но Александра Фёдоровна не обиделась. Только ещё раз посмотрела в стакан.
«Она вернётся ко мне? Хоть иногда?»
«Если вы позовёте, думаю, вернётся.»
«Ладно.» Она встала. «Ладно. Пусть комиссия. Я не буду... спорить.»
Комиссия приезжала дважды. Первый раз в сентябре, второй в октябре. Смотрели комнату, разговаривали с соседками, спрашивали Ленку отдельно. Зинаида Петровна была оба раза, молчала больше, чем говорила.
К ноябрю Капустины переехали. Нина Григорьевна получила комнату в восемнадцать метров, с отдельным окном, выходящим на тополя. Через три недели после этого пришло решение комиссии: опека одобрена.
Нина Григорьевна прочла бумагу вечером, после работы. Потом пошла к Ленке. Та делала уроки за столом, при лампе, в старом свитере, с карандашом в зубах.
«Лена.»
«Угу.»
«Отвлекись на секунду.»
Ленка оторвалась от тетради.
«Одобрили,» сказала Нина Григорьевна.
Ленка долго смотрела на неё. Потом смотрела на бумагу в её руках. Потом снова на неё.
«Правда?»
«Правда.»
Ленка встала из-за стола. Подошла. И обняла её, крепко, как не обнимала никогда раньше, молча и серьёзно.
Нина Григорьевна стояла и держала её. Смотрела на тополя за окном, на которых уже не было листьев. На первый снег, который шёл в темноте, медленный и тихий.
Педучилище Ленка нашла сама, в марте, весной, когда снег снова сошёл и снова раскисла дорога. Принесла домой проспект, зачитанный уже по краям, потому что читала в автобусе и в столовой и перед сном.
«Нина Григорьевна, смотрите. Здесь написано, что принимают после восьмого класса, с четырнадцати лет, если оценки. У меня оценки.»
«Вижу.»
«И общежитие дают. Но я не хочу в общежитие.»
«Ну и не надо.»
«Тут три специальности. Учитель начальных классов, учитель физкультуры и библиотекарь. Я хочу учителя начальных классов.»
«Почему?»
Ленка подумала.
«Потому что маленькие, им можно ещё всё объяснить. Пока не запутались.»
Нина Григорьевна смотрела на неё. На проспект. На руки, которые держали бумагу.
«Подавай,» сказала она.
«Вы думаете, возьмут?»
«Подавай, говорю.»
Её взяли в июле, без экзаменов, по результатам собеседования и оценкам. Преподаватель по русскому языку потом сказал директору, что такой девочки у них давно не было. Директор записал это в журнал.
Нина Григорьевна узнала об этом только через год, случайно, от знакомой, которая работала в том же педучилище лаборанткой. Узнала и ничего не сказала Ленке. Зачем. Та и сама знала, что умеет.
Они жили вшестером в восемнадцати метрах. Тамара, и её приехавшая погостить мать, и Валентина с сыном-студентом, который приезжал на выходные, и Нина Григорьевна, и Ленка. В комнате всегда было тесно, и шумно, и чайник кипел по несколько раз в день, и хлеб на столе не переводился, потому что каждый что-то приносил. Нина Григорьевна иногда думала, что, наверное, так и должно быть. Не просторно, не тихо, а вот так, с людьми, с голосами, с хлебом на столе.
Ботинки Ленки, те самые, рваные, с дырой на правом носке, она убрала в ящик стола. Зачем, сама не могла объяснить. Просто убрала. Иногда открывала ящик, видела их и закрывала снова.
Ленка однажды заметила.
«Зачем вы их храните?»
«На память.»
«О чём?»
«О том, что ты пришла.»
Ленка помолчала.
«Нина Григорьевна, я бы ещё раз пришла. Даже если бы вы не открыли. Я бы утра подождала.»
«Знаю,» сказала Нина Григорьевна.
И поняла, что это правда. Что так и было бы. Что она сидела бы на крыльце и ждала, сколько нужно, потому что некуда больше, и незачем, и вот сюда, только сюда.
Весна снова пришла раньше, чем её ждали.
Может, у вас тоже есть что-то, что лежит в ящике стола не просто так.
Нина Григорьевна бы кивнула.